Четыре времени любви
Шрифт:
букетами озябших хризантем…
Нам в те поры случилось лет по двадцать,
в другое время и в иной стране.
Мы под салют ходили целоваться
и были этим счастливы вполне.
А наш салют, верзила и проказник,
он грохотал, но был совсем не груб…
И был ноябрь. И ощущался праздник,
а на губах — тончайший привкус губ…
Мы шли к Днепру, глазели: звёзды льются
от кромки туч, искрясь, летя к реке…
Был наш салют не эхом революций,
а поводом стоять щека к щеке…
Как звали фею? Юлька или Верка?!
Эх, память… Лабиринтами кружит…
Но не было роскошней фейерверка
за всю мою последующую жизнь!
Салют гремел, своим огромным ростом
взлетая над верхушками антенн,
ракеты висли в воздухе морозном
охапками озябших хризантем…
Кофе
…внезапность,
изумлённость жеста,
когда в коричневом поту
наш кофе прыгает из джезвы
и убегает на плиту,
и пузырится, невменяем,
смолою лужицы шкворчат;
мы, спохватившись, догоняем
и разгоняем этот чад…
…салфетки, полотенце, тряпка,
волненье, суета, борьба,
и растрепавшаяся прядка
запястьем сдвинута со лба,
рывком распахнутая створка
чуть запотевшего окна.
Всё…
Отмывается стена.
И оттирается конфорка…
И окна прикрываем — март!
И крутим меленку-шарманку…
И кофе горький аромат…
И турка — рыжая шаманка,
вся в пятнах,
в ржавых шрамах дней,
в натёках от былых побегов —
стоит, как памятник победы,
на новом
медленном огне…
Судьба — и кучер, и гончар —
нас запрягая парой, цугом,
сначала долго водит кругом
простых, бесхитростных начал…
Играет пазлами предтечей,
всё то, что не совпало — ложь.
Смыкает наши пальцы, плечи,
глаза, усмешки, части речи,
случайность невозможной встречи
и неожиданную дрожь …
Срастется, вылепит — из тьмы,
из света, из песка, из муки…
Сплетёт движенья, губы, руки.
Два Я сольются в новом звуке
в одно восторженное Мы…
Но глину обожжет пожар,
мгновения обточат камень,
года захлопнутся капканом…
Все наши помыслы лежат
на пепелище — черепками…
…И так невыразимо жаль,
что кофе всё же убежал…
Пилигримы
«Квадрат окна.
В горшках — желтофиоль.
Снежинки, проносящиеся мимо…»
Они горды, необоримы.
Не за прощением грехов
бредут по свету пилигримы
в свои галисии и римы —
дорогой собственных стихов.
Под мерный шаг,
душою плавясь,
бормочут червоточья строк.
И пусть другими правит зависть
и холода сгубили завязь,
им пустошь — дом,
а ночь — острог.
Под утро
в небе поредевшем
запляшет жилкою рассвет.
И снова в путь
неблизкий, пеший,
а на вопрос:
«Камо грядеши?»
всё не находится ответ.
В песке белеющие кости
вдоль тех исхоженных дорог…
Зола ознобов, угли злости…
И звон цикадный
на погосте
рассыпан горстью горьких строк…
Легки, просты, незаменимы
Слова, врачующие боль.
Нам оставляют пилигримы
узоры, что неповторимы:
Квадрат окна.
Желтофиоль…
Осенний триолет
В осень куплен мой билет.
В море брошена монета.
Закатилось моё лето.
В осень куплен мой билет.
Вечерами чай и плед.
Восемь строчек триолета.
В осень куплен мой билет.
В море брошена монета.
Старое письмо
В море времени сгинул
тот фрегат, тот корвет…
Но остался на сгибе
перетёртый конверт,
лист от времени жёлтый,
мелких букв частокол,
в них дымится и жжётся
постаревший глагол.
Там, внутри, в непролазьи
странных слов и имён —
эхо разнообразья
перемен и времён;
там событий неброских
незатейлива связь,
и вопросов, вопросов
безответная вязь;
там чужих многоточий
поистлевшая сыпь,
неразборчивый почерк,
непонятный посыл;
там лиловая бледность
помертвевшей строки
прячет чувства,
как бедность —
под столом башмаки;
клятв воздушные шлейфы,
поворот головы —
иероглифы
чьей-то
затонувшей любви…
Прощёное воскресенье
Чудесного спасения
душе не обещай.
Прощёным воскресением
проси, прости, прощай.
Нелепые пророчества,
потёртые листы
альбомов одиночества —
прости меня, прости.
В огнях-обманах ложного
лампады не гаси,
в плену у непреложного —
сомнений попроси.
Стрела обид заточена
давно и сообща.
Нет сил?!
Держись за поручень
прощенья и — прощай.
Судьбы коловращение
не заменяя на
прощание.
Прощение,
что дальше?
Тишина?!
…но омут отрешения
бездонен только лишь
до твоего прощения.
А ты меня простишь…
«Триумф и неизвестность…»
Триумф и неизвестность.
Вкус рая в шалаше.
Ах, русская словесность,
всё спорим о душе!
Здесь всякому, кто строил,
крушил, любил, дышал,
Тирану ли, Герою
примыслена Душа.
Душа поёт, смеётся
И звонко и легко.
Бывает, продаётся
на торжище грехов.
На ней горят стигматы,
утрат сочится кровь,
в ней горький вкус расплаты
за ложь и за любовь.