Чтение онлайн

– Украл, ясное дело.

– Пусть походит перед нами, – настаивал Кленси. – Давай, Хадсон, вперед, герой гражданской войны.

– Это мои сапоги, – сдержанно сказал Фил. – Просто они мне немного велики.

– Не стесняйся, Хадсон, это же сапоги твоего отца? Улыбка стала откровеннее и наглее.

– Совсем нет, – возразил Филипп.

– Да, да, он сам об этом сказал Джимми. Правда, Джимм.

– Ну, в общем, конечно… – забормотал Джимм, отодвигаясь в сторону.

– Говори, говори, – торжествуя закричал Кленси. – И поэтому давайте заставим его пройтись, а мы посмотрим.

Фил, не раздумывая, с визгом бросился на Джимми. Первый же его удар вдребезги разбил очки и нос предателю. Когда они катались по влажной земле, Джимм достал его щеку и расцарапал ее ногтем. Но Фил не чувствовал боли. Он только видел перед собой белое от страха лицо своего врага. В неистовстве он бил и бил по нему, пока оно не стало черно-красным от крови и земли.

– Оттащите его, ребята, – всерьез забеспокоился Кленси, когда увидел, во что превратилось лицо Джимми.

Их пытались разнять, но Фил размахивал во все стороны руками и ногами. Джимми подняли и повели к водопроводной колонке обмывать лицо и руки. Диллон, единственный друг Фила, как мог почистил ему одежду и лицо.

На следующем уроке они сидели, молитвенно сложив руки, а брат Куинлан читал с кафедры духовные наставления. Сосед по парте, ненавистный Джимми, сидел, не поднимая своего разбитого лица. Без очков его вид был непривычным, как бы в портрете не хватало чего-то важного: носа или уха.

– Мы общаемся друг с другом, братья, при помощи слов, жестов или взглядов. Но это лишь внешние формы общения, – вещал проповедник. – Внутри каждого человека, даже самого незаметного, заключен целый мир. Во мраке этого внутреннего мира стоят лицом к лицу бесприютная душа и ее творец. Никто, кроме Бога, не может заглянуть к нам в душу: ни отец, ни мать, ни учитель, ни ваш лучший друг. Но Господь видит все…

– Послушай, мальчик… – Куинлан обратил внимание на Джимми, который пытался остановить кровь, которая опять пошла из носа. – Что ты там возишься с платком? Встань.

Проповедник тоже носил очки и теперь смотрел поверх очков на Джимми, догадываясь, что с парнем не все в порядке.

– Подойди сюда, – приказал он.

Некоторое время брат Куинлан осматривал лицо Джимми, затем повернулся к классу.

– Чья это работа?

Никто не шевельнулся. Все застыли в ожидании. Ведь если никто не признается, то накажут весь класс. Весь! Прошло еще несколько мгновений. И Филипп встал.

– Это я, сэр.

Брат Куинлан велел вывести Джимми во двор и умыть ему как следует лицо. А затем произнес речь о насилии – о насилии над ближними, слабыми, нуждающимися в защите.

– Милосердие и терпение, а не мстительность и жестокость, – вот что всего дороже Господу. Тебе не стыдно, Хадсон? – Ты считаешь, что совершил похвальный, героический поступок?

– Нет, сэр.

– Так почему же ты это сделал, мальчик?

Что толку отвечать? Рассказывать о сапогах, о слове, данном Джимми? Нет, этого никто не поймет. Ведь рубцов и ран в душе не видно никому.

– Глупый поступок, – заключил проповедник, – низкое трусливое нападение. Дай сюда руку!

Обычно они уходили из школы вдвоем или втроем, но сегодня он никого не хотел видеть. Дождь как бы дождавшись окончания уроков, пошел опять. Филипп угрюмо шагал вдоль канала, немного загребая большими сапогами. Дождь может лить и завтра, а его ботинки не будут еще починены. Если мать считает, что отцовы сапоги ему годятся, то одному Богу известно, когда отдадут чинить его ботинки. Сырой холодный ветер собирал на поверхности воды мелкие зябкие волны.

Филипп секунду поколебался, а затем снял сапоги и – сперва один, а потом другой – бросил их в воду.

Первый сразу пошел на дно, а второй немного поплавал, задирая наглый сбитый нос, но тоже устремился за своим братом. Ему, конечно, всыплют. И за драку, и за очки…

Фил снял чулки и затолкал их в карманы. Он ощутил под босыми ногами холодную мокрую тропинку. Сделав шаг, он вздохнул и сердце его взликовало.

Хадсон держал в пальцах погасшую сигару, не замечая, что пепел с нее упал на ковер. Питер тоже молчал, не напоминая о себе. Наконец Филипп обернулся и заметил, что Стоун неподвижно сидит в кресле, не откидываясь на спину, с бледным и неживым лицом. Он был напряжен, как в столбняке.

– Стоун, что с вами? – воскликнул Хадсон. – Вам плохо? Вы нездоровы? Позвольте…

– Нет-нет, – проговорил Питер с натугой, – все в порядке. Со мной все хорошо.

Он нашел в себе силы встать и слегка поклониться хозяину комнаты.

– А теперь, сэр, прошу прощения. Мне уже пора.

– Да, Стоун, да. Я был рад, что вы задержались у меня немного, хоть вас и не назовешь разговорчивым собеседником.

– Да, сэр, всего хорошего.

Зажав под мышкой свой неизменный поднос, Питер плотно закрыл за собой дверь и направился в библиотеку, убедиться, что в его отсутствие ничего не случилось. Он шел длинными коридорами дома Гроули и думал: «Славно мы с Хадсоном помолчали. Его политические атаки сразу погасли, когда он вспомнил что-то свое, настоящее. И его молчание помогло мне одолеть собственные страдания».

«Она медлит, – думал он. – А зачем? Что она выжидает? Всерьез принимать мысль о том, что Эмили ко мне испытывает какие-то чувства, не приходится. Что же тогда ею движет? Зачем она преподносит мне все новые и новые испытания? Что это за садизм такой с ее стороны?»

Питер не обратил внимания, что он невольно судит поступки Эмили только со своей точки зрения. Угнетенный сознанием, что теряет ее, он ничего не чувствовал и не замечал вокруг, и не сразу до его слуха донеслось легкое постукивание каблуков за стеной.

– Мистер Стоун!

– Да? – он попытался изобразить на своем лице как можно более безучастное выражение.

– Не надо принимать близко к сердцу ничего из того, что я сказала вам накануне. Я глупо себя вела сегодня. Эти полисмены…

– Мисс Томпсон. Ничего из того, что вы мне сказали, я не принял близко к сердцу. Вообще, я с трудом припоминаю, чтобы вы мне что-нибудь говорили.

– Это было глупо…

– Извините, у меня не было времени внимательно слушать вашу пустую болтовню, – он уже полностью овладел собой. – Я предложил бы вам как следует отдохнуть. Ложитесь спать, мисс Томпсон. Спокойной ночи.

Из последних сил стремясь выдержать взятый бесстрастный тон, Питер резко повернулся и, толкнув первую попавшуюся дверь, вошел в нее.

Эмили глядела ему вслед, подбородок ее дрожал, а руки механически комкали платок. «Нет, – в отчаянии думала она, – это не человек. Это какой-то автомат, тупой бесчувственный комод! Пусть он провалится в тартарары, там его место. Никогда, никогда этому чурбану не понять ее. Как она ошиблась, как можно было так ошибиться в человеке?!»

Питер захлопнул за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, остановился, пытаясь успокоить дыхание. Он помотал головой, выразив себе глубокое возмущение столь бурной реакцией собственного сердца на присутствие Эмили. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что стоит на площадке внутренней лестницы, ведущей в подвальный этаж. Щелкнув выключателем, Питер стал медленно спускаться по ступеням.