ЧиЖ. Чуковский и Жаботинский
Шрифт:
Мы теперь только стараемся повторять безустанно и упорно эти ставшие азбучными истины для того, чтобы услышали их те, от кого зависит их проведение в жизнь.
Но для нас эти идеи больше не представляют никакого интереса.
И теперь явления жизни уже не могут вызвать у нас таких взрывов мышления, как в дни оны.
Мы уже не увлечемся мышлением.
Мы смотрим на закрытый для женщин университет и вяло констатируем для себя:
Вот ошибка против идеи равноправия женщин.
И если тут же какой-нибудь новичок бросится с жаром доказывать нам, что женщина имеет право на образование, нам станет неловко:
Из-за чего он беснуется? Слыхали. Знаем без него!
А если жизнь не будит в нас мышления, то не может будить его и беллетристика, изображающая эту самую старую жизнь.
Во дни оны человек, читая роман, то и дело невольно задумывался над тем, что ему приводили на мысль изложенные в романе факты.
Теперь этого нет. Я утверждаю, что никто из интеллигенции теперь абсолютно не в состоянии предаться мышлению по поводу прочтенного романа или прослушанной драмы.
Самое большое, если он знает со слов критиков, что чтение должно наводить на мысли, — самое большое — это если он будет в некоторых местах нарочито шептать себе:
Это место наводит меня на такую-то идею. Ах, какая верная идея.
И даже без восклицательного знака.
Поэтому критическая статья, помогавшая мыслить по поводу беллетристики в то время, когда людям естественно хотелось мыслить по поводу беллетристики, — никому и ни на что не нужна теперь, когда по поводу беллетристики мыслить уже фактически и естественно невозможно.
Оттого критика беллетристических произведений теперь не нужна.
И оттого на том поприще, где некогда работали художники — Белинский, Добролюбов, Писарев, — теперь подвизаются — Господи Боже ты мой — гг. Скабичевский и Буренин.
Это насчет полной бесполезности и ненужности в наше время литературной критики. А теперь упомянем и об ее вреде.
Потому что она, когда-то бывшая очень полезной, в наше время вредна. И вот почему.
Множество накопившихся, но не проведенных в жизнь идей — сделали нас людьми дряблыми, не дельными, полуверящими, оглядчивыми и во всех смыслах дешевыми.
Мы приучились ни к чему страстно не стремиться. Мы потеряли страстность. Мы разучились чувствовать целой душой и вожделеть в целую душу.
Надо научить нас этому.
Вот что инстинктивно поняла уже русская изящная литература. В ней возникла школа «настроения», на одном полюсе которой Чехов, рисуя действительность, вызывает в нас тоску по иной жизни — а на другом полюсе Горький своей ярко раскрашенной ложью об иных людях тоже заставляет нас желать, чтобы эта ложь стала действительностью. Чтобы мы из сереньких и дряблых стали яркими и сильными.
Эта литература вселяет в нас не идею, а настроение — то есть не головной постулат, а неясное, но сильное влечение, стремление всей души в ту лучшую сторону.
Это нам и нужно! Нужно стремление и влечение цельной не философствующей души, а не умственные доводы на тему о том, что по таким-то и таким-то причинам такая-то жизнь лучше такой-то.
Философствовать мы умеем — и ничего из этого не вышло. Мы должны вновь научиться желать.
И именно этого возбуждения желаний и порывов должны мы искать в сегодняшней литературе, потому что возрождение способности желать есть главнейшая задача нашего времени.
Критики же точно хотят помешать этому возрождению. К Чехову и Горькому они пристегивают, по старому шаблону, то же мудрствование, которое сделало из нас куцых гамлетиков и от которого нам надо спастись в литературу наития и импульса.
Вот чем критики сбивают публику с толку. Они говорят ей:
Ищи у Чехова идей.
Когда на самом деле они должны были бы говорить:
Зажмурь глаза ума и отдайся Чехову как музыке. Он научит тебя желать.
Дела критики непоправимы. Если бы критики вдруг пожелали реформировать себя на новый лад и вместо того, чтобы по-прежнему разъяснять идею произведения, принялись бы разъяснять его настроение — они навредили бы еще больше, потому что настроение от анализа вянет и улетает.
В свое время критика сделала великое дело. Теперь, во имя своего достоинства, она должна замолчать — до тех пор, пока не настанут лучшие времена.
Почти сразу после появления статьи, 25 декабря, в дневнике Чуковского появляется запись:
Нужно будет завтра утром закончить возраж<ение> Altalen'е и снести Рашковскому. Он его с радостью напечатает. Нужно сбавить только отвлеченностей. Так будет солиднее. Я хотел бы, чтобы к прениям в артистическом кружке мое мнение было бы напечатано. Я тогда стал бы возражать, ссылаясь на свою статейку. А то я говорить совсем не могу. Язык у меня вялым становится…
Хотя Чуковский работал над полемической статьей, главным его советником был опять-таки Жаботинский:
1 января. Нужно говорить об индивидуализме. Я написал возражение Жаботинскому на его мнение о критике. Он посоветовал мне вставить еще про ин<дивидуал>изм.
На следующий день в записях появляются наброски ответа Жаботинскому:
2 января. Знание, добродетель, любовь — все это не характеризует личности, не принадлежит ей — все это всецело навязано обществом. Для оценки индивидуума, с<тало> б<ыть>, не существенно, не важно, нравственна она или безнравственна, любит она или ненавидит — важно одно: с какою силой делает она это. Сила — единственно существующий критерий личности, сила абстрактная, свободная от всякой конкретной оболочки, лежащая по ту сторону добра и зла. Не существенно, по какой дороге идет личность — дорога ведь не вне ее, — важно, как идет она по этой дороге. Вот — как мне кажется — довольно примитивные философские основания индивидуализма — для возвеличения основы энергии — как единственного мерила общественных явлений. А приложить это мерило ко всем проявлениям нашего бытия — это значит перевернуть вверх дном все коренные наши убеждения, все святые предания — это значит произвести трудную и шумную работу переоценки всех ценностей… Новая мораль, новая истина, новая красота — вот понятия, тесно связанные с индивидуализмом, — и каково бы ни было ваше отношение к этому учению — вы, конечно, согласитесь со мною, что редкая философская система была так плодотворна новыми идеями, как система индивидуализма.
Перед этим, говоря об экономическом материализме, я должен сказать: г. Altalena может сказать, что он не об идеях вообще говорил, а исключительно об идеях научн<ых>, философских, социально-этических. Но — во-первых, я до сих пор тоже говорил именно об этих идеях, и только последняя стадия публицистики имеет несколько специальный, а не научный интерес, а во-вторых, «идея, попавшая на улицу», газетная, так сказать, идея — вовсе не может быть предметом обсуждения при разговоре о критике. Газета и посейчас делит все мнения на две категории — прогрессивные и консервативные, других делений она и знать не хочет… И потому, ежели судить по идеям, «на улицу попавшим», — то мир действительно стоит на одном месте. Но в данном случае идея улицы — вряд ли должна быть принимаема в расчет. Говорю это не из презренья идей презирать [37] — ибо идея, попавшая к ней на нашу улицу, для меня свята, а просто потому [что] идеи поступательные — считаю как бы мехами, в котор<ые> вливается все новое и новое вино. И, право, нечего жалеть, что меха эти все одни и те же — вы на вино посмотрите… Как быстро выпивается одно и заменяется другим!
Все это, конечно, исправить нужно, обточить фразу, определить (сделать более определенными) мысли — и вот потом, говоря об индивидуализме:
Должен оговориться. Не вообще идеями, а именно попавшими на улицу, элементарными, доступными толпе, определяющими повседневную деятельность человека в его обыденных отношениях. Значит, г. Altalena если даже подразумевал только общественно-этические идеи, был неправ, говоря, что у нас старых довольно и что новых мы произвести не можем, ибо старых-де не употребили.
Индивидуализм широко проявился в нашей изящной литературе — которая проповедует его, подчеркиваю это, далеко не «настроением». Взять хотя бы нашего Горького. Он в своих произведениях только и делает, что новую идею нам внушает. И происходит это внушение с внешней стороны так: выставит он двух людей, из которых А симпатичен, если брать общественную мерку явлений, а В несимпатичен. Потом силою творчества он внушает нам симпатии к В, в ущерб А. И проделав такой фокус, он говорит: «Вот видите, я показал вам качество людей в голом абстрактном виде, без общественных наслоений, и симпатии ваши переместились. Почему? Да потому, что общественное мерило неверно, фальшиво, глупо; вот вам другая мера. Мерьте ею». [38] И сотни тысяч положительно влюбились в эту идею, улица приветствует ее от всего своего сердца, — а г. Альталена черкнул пером, и нет новых идей!
37
Так в тексте. — Е.И.
38
Курсивом выделен фрагмент, который позднее вошел в «Первое письмо» из цикла «Письма о современности» Чуковского (КЧСс. С. 232–233).
7 января. Ничего не делаю. Поздно встаю. Это не годится. Был позавчера у Лазаровича. Он прочел мое возражение Altalen'е. Со многим не согласен. Например: Altalena будто и не Говорил, что есть план, программа. Как же не говорил? Ведь у него идеи заготовлены, а в действие не приведены. (План не в смысле программы.) Говорят так: узнав именно то качество человека, которым занимается моя наука, я определю все другие свойства. Значит, те кач<ества>, котор<ыми> занимается моя наука — самые важные, и самая наука тоже важнее всех.
8 января. В последнем собрании членов литературного клуба [39] г. председатель объявил, что в ближайший четверг г. Alt<alena> будет прочтен реферат о литературной критике. Основные положения этого реферата нам, читающей публике, уже известны — их изложил г. Alt<alena> в одном из своих фельетонов («Од<есские> Н<овости>» 20 декабря). Вот по поводу этих положений мне и хотелось бы высказаться печатно на столбцах газеты. Г. Alt<alena> ответил одному своему печатному оппоненту [40] , что будет спорить с ним в арт<истическом> клубе. Как будто всякий интересующийся затронутым сможет попасть в этот клуб!
Один почтенный русский журналист в личной беседе со мною по этому поводу выразил свое недоумение перед тем обстоятельством, как же это так выходит по-вашему, что развившийся капитализм послужил причиной двух противоположных явлений: с одной стороны, способствовал оскудению публицистики, а с другой — развитию ее. Разве это возможно? Конечно, возможно, так оно и было. Происходило так потому, что раньше было, гпав<ным> обр<азом>, обращено внимание литературы на одних деятелей этого процесса — а потом уже на других — рабочих… Но литература, отвратив свои симпатии от мужика, не имела никого, к кому обратить их.
Но потом по вышеупомянутой причине… Щедрин, между прочим, сказал по этому поводу: крестьянин, освобождающийся от власти земли, чтобы вступить в область цивилизации, представляет собою… отталкивающий тип… Но это еще не значит, чтобы эмансипирующийся человек был навсегда осужден оставаться в рамках отталкивающего типа. Новые перспективы непременно вызовут потребность разобраться в них, а эта разборка приведет за собою новый и уже высший фазис развития… (Письма к тетиньке, 632 стр.)
Когда буду говорить об этических идеях, сказать про Бердяева и Струве.
Многие склонны думать, что мужик характеризовал и шестидесятые годы. Я не согласен с таким мнением. Мне кажется, что 60-е гг. центральной идеей имели — свободу личности — всякой вообще.
В те дни, когда мне были новы Идеи линьи мозговой… [41]20 минут 5-го. <…> Я только что переписал 1/4 своего возражения Altalen'е. С М. [42] не в ладах. Скучно. Тяжело. Хочется побыть одному, да уж слишком трудно. Давит. Куда пойти? М. на уроке. Да и препираться с нею не хочется. Да и Володя ихний противен мне очень. Кацы. Я счел бы себя сволочью, если б пошел к ним. Altalena? Он теперь работает. Синицины? Что я с ними имею общего? Так давит, что хоть стихи пиши. Ну что ж?
Был у Синициных. Был у Alt<alena>, был у М., в библиотеке был.
39
Имеется в виду одесское Литературно-артистическое общество, членом которого был Жаботинский. Заседания литературной секции (обычно проводившиеся по четвергам) иронически описаны Чуковским в нескольких статьях: «Дневник одессита в Петербурге» («Одесские новости», 21 апреля 1903 г.), «Московские впечатления» («Одесские новости», 2 апреля 1903 г.), а также в романе «Нынешний Евгений Онегин»; о заседаниях Литературно-артистического общества вспоминает Владимир Жаботинский в автобиографическом романе «Пятеро» (1936). В статье «Московские впечатления» Чуковский писал: «Право, господа, вы можете не краснеть, когда с вами говорят о нашем литературном клубе. Как никак, — мы все же совести не потеряли, и в наших запинающихся речах, в наших неуклюжих „измах“, в нашем неумении держаться в границах данной темы — во всем этом есть какая-то струйка чего-то бесконечно наивного, целомудренного, детски-торжественного и как бы это сказать? — священнодейственного, что ли… Кто-то сказал мне, что если бы в клубе зашел вопрос „о лошадных и безлошадных Псковской губернии“ — мы и тогда сумели бы найти повод, чтобы поговорить о драгоценных сердцу нашему „измах“.
И разве это плохо? — спросил я. Разве плохо сводить каждый вопрос жизни к одному, господствующему в нашей душе принципу, к одному вопросу? Правда, выкладывать свою душу по всякому самомалейшему случаю — это непрактично, неосмотрительно, невыгодно, — но согласитесь, что в этой неосмотрительности и неумелости есть что-то дорогое, что-то близкое, трогательное и чистое.
Так трогает нас в близком существе непрактичность и незнание правил бонтона, неумение „держать себя“ на рынке житейской суеты. Константин Аксаков, подаривший берлинской цветочнице произведения Шиллера и с ужасом узнавший, что она предпочла бы всему Шиллеру несколько пфеннингов, — какое умиление, какое чувство близости порождает он в нас!
Наш клуб непрактичен, нерасчетлив, ораторы его так простодушны, что по поводу всякого пустяка пускаются в исповедание своего символа веры, — Боже мой, да ведь это такая прелесть, которую… которую станешь уважать только тогда, когда побываешь в Московском литературном клубе… <далее описан вечер в этом клубе> Из публики выйдет один, потом другой. Все похожи друг на друга…» (Одесские новости. 1903. 9 мая. № 5966).
40
Имеется в виду Н. Геккер, который напечатал возражения на статью Жаботинского под заглавием «Задачи литературной критики» // Одесские новости. 1901. 22 декабря. № 5502. С. 2.
41
Намек на критика Акима Волынского, который в одной из своих статей 1890-х годов в журнале «Северный вестник» оповестил о зарождении «новой мозговой линии», подразумевая под этим прежде всего себя как проповедника критического идеализма Канта и борца за идеализм.
42
Маша — будущая жена Чуковского, далее Марья Борисовна.
Возражения Жаботинскому, сохранившиеся в дневнике, позволяют представить суть полемики, далеко выходящей за пределы поднятой Жаботинским темы.
9 января. Этические вопросы экономического материализма. Все без исключения статьи Михайл<овского> по этому поводу трактуют этот вопрос с социально-этической точки зрения.
Г. Alt<alena> может возразить мне: правда, хотя в публицистику и вошли новые плодотворные идеи, но ведь это идеи специальные, так сказать, идеи, не имеющие широкого общего значения, они не могут отразиться в литературе, они не отразились — так что литературная критика и впрямь без пищи осталась, и мое утверждение об ее ненадобности так и остается в силе. — Идеи, давшие содержание публицистике, дали его и беллетристике — а, ст<ало> б<ыть>, и природа голодать не будет. Дело только в том, что пока идея до беллетристики дошла — она так изменила форму свою, что ее и не узнаешь. — Вовсе нет! Идеи публицистики — заимствуя содержание свое в строгой и бесстрастной науке — выносят ее на улицу, окрашивают в яркую краску человеческих интересов — и эти интересы в отраженном и преломленном виде — делаются предметом художественного творчества — и преподносятся улице расцвеченные и приукрашенные. Энергия для энергии, каково бы ни было ее направление! — знаете ли вы, господа, что это такое? С первого взгляда кажется, что это учение индивидуализма стоит совершенно в стороне от большой дороги других идей наших. Это потому, что иногда мысль наша, разжижаясь и падая до понимания улицы — совершенно теряет свою логическую сторону — и у нее остается одна чувственная красочная сторона — так что получается не стройный ряд научных положений, определяющих ваше поведение — в случае признания их правильности, — нет, до улицы идея доходит в виде требования, крика, проклятия. Так и в данном случае. Но, повторяю, связь между идеей улицы и идеей бельэтажа есть. Здесь, напр<имер>, - говорю намеком — а то и так статья вон как растянулась.
Это там, в отвлеченных эмпиреях дело обстоит так, будто выискиваются атрибуты личности, на самом-то деле проповедь литературы в приложении к земным делишкам нашим — вот в чем состоит: не будь буржуем — этим бездеятельным накопителем! — Работай, не заплывай жиром — энергии больше! И потому публика так и схватилась за индивидуализм, потому-то так и приняла она близко к сердцу судьбу личности, что были в ней эти наклонности и…