Чтение онлайн

— И это прекрасно, — одобрила она энергично. — Значит, ты по-прежнему живешь с мужем, а бабушкин дом пустует и приходит в упадок без хозяев.

Ох, и не понравилось мне то, куда она клонит.

Прямо-таки в глазах потемнело от бешенства.

Или должно краснеть?

Ну как у быков в мультиках — алое марево.

Были бы копыта — обязательно разбила бы ими старые половицы.

— Дом не продается, — ледяным голосом отрезала я и скривилась, пройдясь ножом по пальцу вместо перца.

Больно.

Но не так, как от маминого звонка.

— Ну же, не будь такой букой, — весело воскликнула мама, — для чего тебе эта развалюха на окраине?

— А тебе? — кровь лилась в раковину, я смотрела на этот поток и не могла заставить себя пошевелиться, чтобы достать пластырь или бинт.

— Я уже не так успешна, как прежде, и по правде говоря, немного денег мне не помешает.

— Мне тоже они не помешали бы, когда ты была успешна. Но почему-то мы жили на бабушкину пенсию.

— Мирослава, — теперь она говорила строго и грустно, — зачем ворошить прошлое?

— Бабушка оставила дом мне, и срок исковой давности как наследника первой степени у тебя давно прошел. К тому же завещание всегда приоритетнее, чем…

— Ну при чем тут эти формальности. Я говорю о жесте доброй воли.

— Нет.

— Мирослава!

— Пока.

Я бросила трубку, задыхаясь.

Выключила воду, замотала ранку салфеткой, чтобы не залить кровью пол по дороге к аптечке.

Криво заклеила порез — руки дрожали.

Можно ли ненавидеть свою мать?

И почему эта ненависть всегда будет прямо пропорциональна любви?

Я бродила по комнатам, поглаживая стены и выпрашивая у них прощения.

Моя бабушка — моя потеря — горе, которое не собиралось становиться меньше.

Год за годом я берегла этот дом, потому что это все, за что мне оставалось держаться.

За детские воспоминания и запах старомодных духов, за свою тоску и оглушительное одиночество.

За любовь, равной которой никогда не будет.

Повинуясь своей печали, хлынувшей так мощно, что вот-вот накроет меня с головой, я выключила плиту и, оставив полный разгром на кухне, надела яркое платье с принтом из роз и хризантем. Пригладила волосы. Нарезала целую охапку белоснежных гортензий.

Бабушка моя бабушка.

На кладбище дул прохладный ветер, остужающий мои слезы.

Я долго стояла, положив ладонь на гранит, шептала свои новости, выдергивала сорняки.

Ждала, когда дышать станет легче.

Потом сообразила: а ведь где-то здесь еще есть две могилы, которые мне хотелось бы навестить.

Алеша не брал трубку, наверное, был на репетиции. Дав себе пару секунд на сомнения, я набрала Антона.

Он ответил не сразу. Как будто смотрел на имя на экране и медлил.

— Мирослава?

Учтивый.

Равнодушный.

Не то чтобы позабытый, но очень далекий.

Неважно.

— Как мне найти ваших родителей?

Голос чуть охрип от долгих слез и торопливого шепота.

Пауза.

Долгая.

— Ты где? — спросил он резко. — На кладбище? Подожди меня на центральной аллее, я буду через десять… нет, через семь минут.

— Зачем тебе приходить?

— Ты в жизни не отыщешь их сама.

Это могло быть правдой.

Люди умирали каждый день, и кладбище расползалось во все стороны. Как понять, где хоронили двадцать лет назад?

Я купила еще два букета у торгашки возле входа. Дошла до аллеи, разглядывая незнакомые лица и годы жизни.

Как они жили?

Кем они были?

Антон пришел через восемь минут.

— Привет, — он кивнул мне так, будто мы виделись только вчера и вообще надоели друг дружке еще накануне, — пойдем?

— Привет, — растерянно пробормотала я, не ожидая такого равнодушного приема. — Пойдем.

Некоторое время мы молча топали по дорожкам, потом он спросил:

— Ревела?

— Что еще остается делать в таком-то месте, — вздохнула я.

— Я вижу плачущих людей куда чаще, чем смеющихся.

— Я тоже. К тарологу от хорошей жизни не ходят. Ко мне обращаются, когда напуганы или растеряны, или преисполнены надежд, или несчастны.

— Смешно, но я до сих пор не знаю, как вести себя на могилах родителей. Что ты делаешь, навещая бабушку? Я просто стою столбом с глупым видом.

— А я трещу, как сорока.

Странный это был разговор.

Мы вели себя, как чужие люди.

Мы и были, по сути, чужими людьми.

Но говорили первое, что в голову придет, не задумываясь и не выбирая слов.

— Ты часто сюда приходишь?

— Не знаю. Когда начинаю очень скучать по бабушке. Или когда расстроена. Или когда меня обидели и хочется, чтобы кто-то пожалел.

— А сегодня?

— А сегодня все сразу. Что ты делаешь на работе в воскресенье?

— А где мне еще быть?

— Не любишь свой дом?

— Это просто дом. Четыре стены, пол, потолок. Скукота.

— Ну да. На твоей-то работе настоящее веселье, жаль пропускать.

Он ухмыльнулся.

Я улыбнулась.

Вот уж не думала, что способна сегодня на улыбки.

Двойная могила родителей Алеши и Антона была настолько роскошной, что только младший из братьев был способен поставить им такой памятник.

Я положила цветы на белый мрамор, вглядываясь в каменные лица.

— Ты мог бы просто сказать: самое пафосное место на кладбище, я бы не прошла мимо, — тихо сказала я, потом прибавила громкость: — здравствуйте. Меня зовут Мирослава.

— Серьезно собираешься вещать тут? — не поверил Антон.

— Тсс, — я наступила ему на ногу. — Я жена вашего другого сына, хорошего. Четвертая, но первых трех вы, наверное, уже и так знаете.

— Не помню, чтобы хоть одна из них сюда приезжала, — вставил Антон.

Я не обратила на него внимания.

— Алеша верит, что я его последняя жена, но это вряд ли. Римма Викторовна права, не больно-то мы созданы друг для друга.

— И зачем ты расстраиваешь моих родителей?

— А что в этом такого? Зачем-то ведь мы поженились, а значит, тут должен быть некий смысл. Не бывает ничего случайного и ничего ненужного, ведь правда? Встречи, расставания, радости, печали… Люди просто живут себе и живут, пока не умирают.