Чтение онлайн

Стоял теплый майский день. Мама с Надей сидели на скамейке в парке. Даша спала в коляске, а Сережа с Аленкой играли в песочнице.

– Мама, я вчера заходила к Кате. У них так хорошо! Вся семья: и бабушка, и родители, и Катя – сидят у телевизора и смотрят кино…

– Что же хорошего?

– Ну… Сидят, смотрят. Дружные такие, смеются все вместе, чай пьют…

– У них телевизор, а мы зато все вместе вслух книжки читаем. Тоже дружно и хорошо. Или нет?

Надя молчала.

– Ты позавидовала, немножко, да? Что у них есть телевизор, а у нас нет?

– У них цветной, японский…

– Ну, понятно, – улыбнулась мама. – У моей дочки искушение.

– Какое искушение?

– Ты «Отче наш» читаешь, просишь: «Не введи нас во искушение». Я тебе объясняла, что «искушение» – это как бы возможность согрешить. Точнее, такая жизненная ситуация, в которой человек очень определенно ставится перед свободным выбором: согрешить или нет? При этом грех не выглядит как что-то страшное, отталкивающее – наоборот, он имеет соблазнительный, то есть обманчиво-привлекательный вид.

Вот вчера тебя и постигло небольшое искушение. Ты оказалась в ситуации, которая прельстила, соблазнила тебя. Телевизор, яркий экран, фильм… Что там показывали?

– Очень длинное кино. Сериал. Катина семья смотрит его уже несколько месяцев. Знают всех героев. И девочки у нас в классе тоже смотрят и обсуждают каждую серию. Мне вовсе не хотелось смотреть это кино, просто стало интересно: что же это такое? И вчера я немножко посмотрела. Показывали море; и две девушки, очень красивые, плыли в лодке. Катина мама предположила, что будет буря и они утонут…

– Скажи, Наденька, тебе немного обидно, что мы живем не так, как девочки из твоего класса? Что у нас, например, нет телевизора, и ты не можешь принять участие в обсуждении фильмов?

– Да нет, мам! Вовсе не обидно. Может быть, стало завидно на одну минуточку, а потом прошло. Мы же верующие, мы православные, у нас такая семья, какой ни у кого нет! Да и не у нас одних нет телевизора: у многих ребят из воскресной школы его тоже нет.

– Но ты понимаешь, что его не потому нет, что мы не можем его купить? Не потому, что денег нет, поставить некуда?

– Понимаю, конечно. Мы просто не хотим его иметь. Но вчера я в первый раз задумалась: почему все-таки вы с папой отказались от него?

– Причин много, но все их можно свести к одной: мы хотим сохранить здоровье наших детей, здоровье телесное и душевное. А телевизор действует на детское здоровье разрушительно.

– Как?

– Начнем с того, что когда-то у нас был телевизор. Мы тогда жили вместе с бабушкой. И однажды, когда тебе было годика два с половиной, мы решили показать тебе мультфильм. Мы, конечно, выбрали хороший, добрый, поучительный сюжет – как петушок солнышко будил. Ты смотрела с удовольствием, весело смеялась, хлопала в ладоши… Мультфильм кончился – ты в рев! Не уходишь от телевизора – и все тут. Я тебя отвлекла, конечно. Но с того дня тебя как будто подменили: ты, очевидно, пережила такое сильное эмоциональное потрясение, какого не давали ни книги, ни пластинки. Ты то и дело тянула меня к телевизору и с плачем умоляла включить его. А хороших мультфильмов так мало!.. Бабушка любила посмотреть телевизор, и часто, когда я была на работе (я тогда еще работала, хотя и не каждый день), ты сидела перед экраном вместе с ней и смотрела все подряд… И вот…

– Я начала болеть?

– Да не то чтобы болеть… Сначала я заметила, что нарушился сон. Раньше, бывало, тебя из пушки не разбудишь: как легла – так и встала, глазки ясные, смеешься… А теперь – то кричишь, то плачешь во сне, то кто-то за тобой будто гонится. Появились ночные страхи, страх темноты… У нас так всю ночь и горел ночник: не дай Бог Наденька проснется в темноте! На горшок боялась вставать: тебе все чудилось, что кто-то прячется под кроватью.

– А потом?

– Ох, лучше не вспоминать! Потом у тебя глазик начал дергаться ни с того ни с сего. Смотришь внимательно на что-то – и вдруг веко задрожит-задергается! И одновременно с этим ты начала чуть-чуть заикаться, особенно когда торопилась что-то сказать.

– Вот, наверное, вы с папой расстраивались!

– Детки всегда болеют. Но одно дело – горлышко, животик… А тут – явное нервное расстройство. Я бросилась в церковь, к батюшке. «Батюшка! – говорю. – Что делать? Наденька у меня так часто причащается, а тут такие вещи!» (Рассказала ему.) А он спрашивает: «Крестным знамением кроватку осеняете? Девочку на ночь благословляете – крестите?» – «Да, да», – говорю. – «А телевизор она у вас не смотрит?» – «Смотрит…» – «Ну, тогда все понятно. Малое дитя надо подальше от телевизора держать»…

– И вы послушались?

– Папа еще настоял, чтобы я тебя доктору показала, детскому невропатологу. У нас тогда хороший доктор был, старичок… Ты его не помнишь… Тот «диагноз» батюшки подтвердил. Лекарств никаких не стал назначать. Сказал только: «Срочно перебирайтесь на дачу, поближе к травке, к цветочкам, к птичкам и пчелкам. Там ей никакой телевизор не нужен будет!» Тогда я и работу бросила, и стали мы с тобой жить-поживать на даче: с мая по октябрь, – а папа к нам раза два в неделю приезжал.

– И у меня прошло это все: страхи, заикание, глазик?..

– Прошло, только не сразу. Страхи дольше всего оставались. И мы, по совету батюшки, стали на ночь оставлять в твоей комнатке зажженную лампадку перед иконой. Икону ставили на стол – так, чтобы ты, если вдруг проснешься ночью, сразу увидела икону с лампадкой перед ней и вспомнила, Кто тебя охраняет и защищает…

– Я помню, помню! Лампадку перед иконой на столе отлично помню! Это был преподобный Серафим Саровский, в белом балахончике, с посохом. Я просыпалась, видела его доброе лицо и думала: «Вот, батюшка Серафим меня бережет…» Это и теперь моя любимая икона… А потом, когда мы с дачи вернулись?

– А потом ты, конечно, опять потянулась к телевизору. Но мы тебе сказали, что он «сломался». Он и в самом деле для нас сломался: папа вынул какую-то важную деталь, чтобы самому не соблазниться, потому что он раньше любил политические программы смотреть. Когда же мы через полгода на эту квартиру переехали, у нас с папой уже твердо было решено: никакого телевизора. Тем более что мы хотели иметь еще детей…

– А я даже и не помню, что когда-то смотрела телевизор…

– Ну, и слава Богу.

– Мамочка, расскажи еще! Ты так интересно всегда рассказываешь! Мне вот приходится с девочками разговаривать, так я не все могу им объяснить, даже про Бога…

– Что ж, для того ты и ходишь в воскресную школу, чтобы и самой поумнеть, и другим уметь объяснить. А девочки над твоей верой не смеются?

– Нет, что ты! У нас очень многие себя верующими считают, только не постятся и в церковь не ходят. Но они крещенные, даже крестики носят…

– Вот видишь, они крещенные, а православными не стали. Как же без Церкви, без причастия? Ты им напомни пословицу: «Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец».

– Ты, мам, и пословиц много знаешь, и вообще все знаешь. А я все забываю и многого не знаю. Вот и про телевизор не смогу объяснить: почему вредно его смотреть?

– Во-первых, скажи девочкам, что очень быстро образуется зависимость от телевизора – такая же, как от спиртных напитков, табака, кофе… Представь себе, что в Катиной семье сломался телевизор…

– У них другой есть, старый.

– Ну, предположим, оба сломались. Что они будут делать по вечерам? Ведь в таких семьях, где телевизор всегда работает, люди перестают общаться между собой, разговаривать, читать, гулять вместе. Один вид молчащего, погасшего экрана телевизора будет приводить их в состояние тоски и раздражения. Разве это хорошо? Некоторые люди жить не могут без водки, другие – без сигарет, и очень много таких, которые не могут без телевизора.

Зависимость от телевизора наступает очень быстро, даже у маленьких детей, – это первая беда. Кроме того, налицо явный вред физическому, телесному здоровью. Ребенку вообще нехорошо сидеть долго на одном месте, а за теле – передачами незаметно проносятся не минуты – часы. Из-за обездвиженности расстраивается работа кишечника, из организма плохо выводятся продукты распада – отработанные вещества, – и дети часто болеют. К тому же через экран телевизора – он называется кинескоп — идет облучение, истощающее нервную систему ребенка. У детей, часто смотрящих телевизор, портится зрение. Замечено также, что у них слабеет память; они хуже соображают на уроках в школе, не могут сосредоточиться; нарушается сон; они становятся возбудимыми, раздражительными, обидчивыми. Ухудшаются и отношения с родителями, особенно если те требуют оторваться от экрана и заняться чем-нибудь полезным.

Это не удивительно: ведь телевидение пленяет душу, оказывает гипнотическое воздействие. Не только ребенок, но и взрослый человек, с его более крепкой и устойчивой психикой, не может противостоять этому воздействию.

Страшнее всего то, что телевидение разрушительно действует на личность ребенка, заставляет его жить не по заповедям Божиим, а по жестоким законам того мира, который показан на экране.

Ты, наверное, видела мальчиков, которые держатся со всеми дерзко и развязно, говорят сквозь зубы, плюют во время разговора себе под ноги, смотрят прищурившись и так далее? Это мальчики, насмотревшиеся по телевизору плохих фильмов – «боевиков». Они подражают героям этих фильмов: преступникам, полицейским, частным детективам. Несчастные мальчики полагают, что становятся похожи на «настоящих мужчин», и не видят, что они смешны и нелепы. А девочки выглядят еще смешнее, когда они забывают, что их главное украшение – чистота, аккуратность и скромность, – и пытаются подражать героиням телеэкрана – взрослым женщинам, иностранкам, которые курят, пьют вино, вызывающе одеваются, хотят нравиться мужчинам.

Это подражание доходит до того, что русские мальчики и девочки отвергают православные имена, чаще всего данные им в крещении, и называют друг друга иностранными именами тех героев (или артистов), которые им нравятся.

То, что ребенок видит на экране, – это, как ты понимаешь, не настоящая жизнь. Ничего этого просто нет. Такое явление называется «иллюзия». А ребенок настолько беззащитен внутренне, что ему гораздо легче, чем взрослому, погрузиться в мир иллюзии, как в настоящий. И поскольку та жизнь гораздо интереснее, богаче событиями, чем его собственная, будничная, он и предпочитает ту жизнь. Сидя перед телевизором, он теряет ощущение реальности и погружается в странное лунатическое состояние, напоминающее опьянение.

Телевизионная жизнь, где ребенок пережил такие острые ощущения, кажется ему более «настоящей», чем подлинная.

И знаешь, что еще очень плохо? Многие люди смотрят одно и то же. Ты сама говорила, что твои одноклассницы каждый день обсуждают сериал, который показывают по телевизору уже несколько месяцев. Но ведь это не единственная передача, которую смотрят все. Таким образом, телезрители постепенно теряют индивидуальность, обезличиваются, то есть теряют своеобразие, неповторимость. Разве хорошо, если все будут похожи, будут мыслить и чувствовать одинаково?

Телевизор стал для многих главным авторитетом. Мы, люди церковные, когда хотим подтвердить какое-либо мнение или событие, говорим: «Так пишут святые отцы» – или: «Так батюшка сказал». А телезрители, которые постоянно смотрят разные передачи, скажут: «Так по телевизору сказали»…

Мама замолчала. Она прислушалась. В песочнице разгоралась ссора: Сережа с Аленкой не поделили какую-то игрушку. «Сережа, что-то я забыла: кто из вас старший?.. Аленка, ты, наверное, уже устала, хочешь домой?» – строго спросила мама. «Нет, гулять!» – ответила девочка. Через минуту дети опять мирно играли.

– А еще, – продолжала мама, – меня немного беспокоит одна вещь. У вас в школе со следующего года введут компьютерный класс…

– Что это?

– Вас будут учить работать на компьютере. Это очень сложная электронная машина. Своего рода электронный мозг, сотворенный руками человека.

– Как на этой машине работают?

– На ней пишут, рисуют, считают, составляют схемы и таблицы. Нажимают на кнопки и смотрят на экран. Вообще, внешне компьютер немного похож на телевизор: у него тоже есть экран, – но что изображается на этом экране, зависит от человека, нажимающего на кнопки. В компьютере есть такое устройство – «память». Оно сохраняет в машине все сведения, которые человек в нее поместит. Представляешь, целые горы объемных чертежей, целые шкафы бумаг, книги – все это может храниться в памяти компьютера.

Так что это удобная, очень полезная в современной жизни машина, хотя, с другой стороны, долго работать на ней вредно для здоровья. Экран компьютера, как и экран телевизора, дает вредное для организма облучение – из-за этого облучения организм может потерять сопротивляемость к тяжелым заболеваниям. Но я говорила с вашим директором: вы будете сидеть за компьютером очень незначительное время, минимум времени, необходимого для занятий… Однако, кроме занятий, существуют компьютерные игры. Дело в том, что на компьютере можно не только работать, но и играть. И я боюсь, что многие в вашем классе, получив доступ к компьютерам, увлекутся не столько полезной работой, сколько вредной и опасной игрой. Директор сказал мне, что играть в компьютерные игры будут «все желающие». Как бы желающих не оказалось чересчур много!

– Мамочка, я ничего не понимаю. Как игра может быть опасной, вредной?

– Прежде всего, мы с тобой уже не раз говорили, что вредно все, чем человек легко может увлечься. Играющий на компьютере становится как бы и режиссером, и участником того, что происходит перед ним на экране: вступает в игры и битвы с чудовищами, часто страшными, как бесы. Игра построена на том, что играющий либо убегает от противника, либо уничтожает противника. При этом он всего лишь смотрит на экран и нажимает на две-три кнопки. Это очень затягивает, увлекает.

– Я, кажется, видела такую игру. Кате подарили электронную приставку к телевизору. Там кошки гоняются друг за другом – как будто мультфильм, но человек этими кошками управляет…

– Вот-вот. И кошки – это еще одна из самых безобидных разновидностей компьютерных игр.

– Я как-то заходила Катю проведать: она заболела. Прихожу, а она сидит перед экраном и как будто мультик смотрит. Увидела меня – даже не встала. Я ее окликнула. «Садись, – говорит, – я сейчас, минуточку». И дальше играет. Сидит такая напряженная, на экран смотрит. Я спрашиваю: «Ты как себя чувствуешь? Когда в школу придешь?» – А она будто не слышит. Только возгласы издает: «Ну, давай!.. Ну!.. Ага!.. Ой!.. Тьфу ты!..» Я сидела-сидела, смотрела-смотрела на нее и говорю: «Кать, мне домой пора, мама ждет». А она: «Ага. Я сейчас, минуточку…» А сама оторваться не может. Так я и ушла, даже обиделась немножко. Но она потом прощения просила, в школе уже…

– Это, Надя, очень страшное состояние. Оно называется «азарт».

– Азарт?

– Да, такое душевное состояние, когда человек из-за игры забывает весь мир, забывает сам себя и становится рабом какой-то темной силы, как бесноватый.

– Значит, в этом вред компьютерных игр – в зависимости и азарте?

– Есть и еще одно зло, о котором я тебе уже говорила. Тот, кто начинает увлекаться компьютерными играми, проводит возле компьютера слишком много времени. А это очень вредно, особенно для девочки. Я недавно читала в одном журнале, что 80 процентов девушек, чья работа связана с компьютером, не могут потом родить здоровых детей.

– Как это – 80 процентов?

– Ну, восемь девушек из десяти. Только у двоих из десяти – все хорошо. А остальные или не могут стать мамами, или у них рождаются больные дети. А будущим мамам, которые уже носят во чреве ребенка, вообще нельзя работать за компьютером – это очень опасно. Вот, Наденька, почему меня тревожит то, что у вас начинается компьютерное обучение…

О, кажется, нам пора собираться. Надо Дашеньку будить, да и у вас время обеда… Ребятки, идем домой!

Прошло почти четыре года, за которые многое изменилось в жизни нашей героини.

Наде было уже четырнадцать лет. В церковных записках «о здравии» она все еще поминалась как «отроковица Надежда», но среди ее подруг по приходу много было «девиц», то есть девочек, достигших пятнадцати лет; скоро и Наде предстояло войти в их число. На улице незнакомые люди и так уже обращались к ней со словом «девушка» и на Вы, что втайне радовало Надю. Она теперь не любила, когда ее называли «Наденькой», как маленькую, и представлялась другим (например, когда звонила кому-то по телефону) Надеждой : «Алло! Это Надежда!..» Она стала больше внимания уделять своей внешности, стремясь выглядеть привлекательнее, и порой даже поступала вопреки советам мамы.

Так, она не хотела заплетать свою длинную косу, а часто только стягивала ее резинкой у основания и носила как распущенный пучок, или, как называют его девочки, «хвост». Мама, видя, что это важно для дочери, не настаивала и больше не говорила о ее прическе.

Но этим, собственно, и ограничивалась Надина взрослость. В остальном она была все той же доброй, откровенной, трудолюбивой девочкой, лучшим другом которой оставалась мама. Розовые щеки, чистый лоб, открытый взгляд показывали, что у этой девочки не только нет никаких тайных пороков – сама грязь окружающего мира как будто еще совсем не коснулась ее души.

В этом году Наде предстояло окончить музыкальную школу. Ни она сама, ни родители не считали нужным продолжать ее музыкальное образование. Ясно было, что выдающейся пианисткой она не станет, да никто из близких и не желал этого. Знаний девочки было вполне достаточно, чтобы петь по нотам на клиросе. Она пела в детском хоре своего прихода уже два года и считалась опытной певчей. Правда, к великому ее сожалению, она бывала в своем храме лишь раз в неделю – по воскресеньям. И причиной этого был не только недостаток времени. Дело в том, что Надина семья примерно год назад съехалась с бабушкой и перебралась на новую квартиру, откуда приходилось добираться до храма целый час.

Зато, вместо трех, у них теперь было четыре комнаты. В самой светлой и просторной жили девочки: Надя, Аленка, которая в этом году пошла в школу, и пятилетняя Даша. Чтобы сестры не мешали, Надя делала уроки в бабушкиной комнате, а музыкой занималась в комнате родителей (она же и гостиная), где стояло пианино.

Что еще рассказать о Надиной жизни?.. Она по-прежнему дорожила доверительными беседами с мамой. Той же приходилось непросто. Если прежде Наденька принимала любое ее слово без рассуждений, то теперь она часто требовала обоснований и иногда противоречила. Поэтому маме порой даже приходилось готовиться к беседам с дочерью по книгам, советоваться с мужем или с батюшкой.

Надя опаздывала в школу. Не потому, что проспала. И не потому, что имела дурную привычку, свойственную некоторым девочкам, залеживаться в постели, досматривая сон или мечтая в полудреме. Нет, Надя вставала сразу, по звонку будильника. Просто в это утро она очень долго одевалась и причесывалась. Надела одну кофту – сняла и отложила. Подержала в руках другую – отложила. Вышла на кухню:

– Мамочка, можно мне надеть твой розовый свитер?

– Он же велик тебе, ты в нем утонешь!

– Нет, сейчас как раз модно, чтобы свитер был велик и висел на плечах!..

– Надя, в чем дело? Мне не жалко, но у тебя же есть свои вещи! А синяя кофточка?

– Да ну, она какая-то…

– Дочка, ты опаздываешь! Надень жакет… Только что все-таки случилось? Еще вчера ты ходила в синей кофте, все было нормально…

– Ой, мам, я потом объясню, – и Надя скрылась в детской.

Кое-как одевшись, девочка отправилась в ванную. Внимательно глядя в зеркало, она сначала собрала хвост высоко, почти на темени. Взяла маленькое зеркальце, посмотрела на себя сбоку… Нет, плохо.

Она распустила волосы и еще раз расчесала их щеткой. Надела пластмассовый обруч. Нет, так, с распущенными волосами, в школу идти нельзя. Она с раздражением бросила обруч.

– Надюша, ты опоздаешь! – кричала бабушка с порога ванной. Мама нервничала и с трудом заставляла себя молчать.

– Сейчас, бабуля… – девочка уронила щетку и с досадой топнула ногой.

Наконец Надя успокоилась, сделав низкий свободный хвост и спустив волосы на уши. Все равно что-то не так, но переделывать уже не было времени. Наскоро чмокнув маму и бабушку, она схватила портфель и выбежала из дома, уже опаздывая к первому уроку на пять минут.

Как всегда, закрыв за ней дверь, мама перекрестилась:

– Пресвятая Богородица, сохрани отроковицу Надежду под Твоим святым Покровом! Огради ее от всякого зла!

Сегодня она произнесла эти привычные слова с особенным чувством…

Когда Надя вернулась из школы и пообедала, мама спросила ее:

– Что у вас было сегодня в школе? Какой-то праздник? Какое-нибудь особенное событие?

– Нет, ничего такого не было. А что?

– Тогда из-за чего ты, собственно, опоздала на урок? В чем был смысл твоих приготовлений?

– Каких приготовлений?

– Сегодня ты необычайно много времени уделила своему внешнему виду, причем, мне кажется, без всякой на то необходимости. К тому же ты сама собиралась мне объяснить, почему тебе вдруг разонравилась синяя кофта.

Надя замялась. Ей не хотелось обидеть маму. С другой стороны, еще меньше ей хотелось кривить душой.

– Понимаешь, мамочка, синяя кофта мне вообще-то нравится. Она мягкая, удобная, в ней тепло, но не жарко, к ней подходит любая блузка. Но… она несовременная.

– Что значит «несовременная», когда она существует в наше время, бабушка связала ее тебе совсем недавно?..

– Она несовременная по стилю, старомодная. И она мне не идет.

– Да кто тебе это сказал, Надя?

– Девочки. Они вчера устроили мне «критический разбор». Не обидно вовсе: они хорошо ко мне относятся, я знаю, – но… Осмотрели меня со всех сторон на большой перемене и высказали свои замечания. А я раньше и не задумывалась, что как-то не так одета.

– Что значит «не так»?

– Юбка слишком длинная – это они сказали. Кофта старомодная, слишком простая и скучная. Еще сказали, что мне очень пошли бы браслеты, бусы и сережки в ушах.

– И что же ты ответила?

– Ответила, что вешать на себя много побрякушек любят дикари. Что браслеты мне просто мешали бы, тем более в школе. Что мне, например, тоже не очень нравятся их украшения, серьги и цепи, но я не позволяю себе критиковать их. А насчет юбки с кофтой – я как-то не нашлась, что ответить…

– А как одеваются девочки у вас в классе?

– Ой, мама, у нас царит полный произвол и дух соревнования. Есть девочки, которые одеваются скромно, но большинство меняют наряды каждый день. В основном все носят джинсы или мини-юбки. Яркие свитера или джинсовые куртки. Белые кроссовки… При этом почти у всех проколоты уши, надеты серьги. О браслетах, цепочках я уже говорила. У многих – яркие заграничные значки. И прически… Косы, конечно, никто не заплетает. У большинства – стрижки. А если у кого длинные волосы, даже почти как мои, – носят их просто распущенными. Ты, мамочка, удивишься, но многие девочки у нас красятся, как взрослые женщины: красят помадой губы, подводят глаза, лаком покрывают ногти. И представляешь, до недавнего времени я ничего этого просто не замечала!.. Ну, вот, а вчера я посмотрела на них, на себя и увидела, как по-разному мы выглядим. Мне далеко не все в них нравится, но в чем они действительно правы – так это в том, что я одета несовременно, старомодно. Так, наверное, одевалась в школу еще ты…

– Мне, Надя, повезло. Когда я была девочкой, все школьники носили форму. У девочек было три вида форменной одежды. В будние дни мы носили коричневые платья с черными фартуками. Парадная форма отличалась фартуком: вместо черного в торжественные дни девочки надевали белый. И когда все девочки класса приходили в белоснежных фартуках – как это было празднично и красиво! Мы были похожи на дореволюционных гимназисток.

– И никто не приходил в школу в цветных кофтах, свитерах, платьях? Девочки не приходили в брюках?

– Какие брюки? Разве только на работу в школьном дворе или в школьном саду. В класс можно было прийти только в форме. Даже в очень холодные дни мы надевали кофточки не сверху, а поддевали их под форменное платье, чтобы было не видно.

– И вам, девочкам, не обидно было, что вас одели в какие-то одинаковые спецовки? И не хотелось одеться по-своему?

– Понимаешь, нам даже в голову это не приходило. Мы знали, что в школу мы ходим учиться, а не демонстрировать свои наряды. В классе нас ничто не отвлекало от доски, от лица учителя; мы не разглядывали друг друга. Впрочем, ты ошибаешься, полагая, что все выглядели одинаково. Во-первых, и платья, и фартуки могли очень сильно различаться в деталях. Воротнички и манжеты на платьях были из обычного белого материала, были атласные, были кружевные. У фартуков могли быть простые строгие лямки с перекладиной (в этом тоже есть своя красота), а могли быть пышные «крылышки». Сами фартуки могли быть шерстяные или кашемировые, а могли быть шелковые. Белые фартуки у одних были из полупрозрачного капрона, у других – из мягкого, струящегося крепдешина. Но мне больше всего нравились простые фартуки из самой обычной ткани. Хорошо выстиранные, накрахмаленные и отглаженные, они выглядели наряднее других. Так что все равно форма у всех была разная.

Нет, хорошо, когда школьницы носят форму, хорошо по многим причинам. В частности, это освобождает девочек от зависти: ведь кто-то может носить дорогие, модные вещи и менять их каждый день, а кто-то – нет. Знаешь, в Аленкиной школе, возможно, введут форменную одежду, и я этому очень рада.

Ты, доченька, считаешь, что форма ограничивает свободу девочки, ая, напротив, думаю, что именно она и дает ей свободу.

– Свободу от чего? От зависти?

– И еще от того, что мучило тебя сегодня утром. От ненужного выбора в мелочах. Я видела, как ты колебалась: что надеть? Это или то? Я видела, но не могла тебе помочь: ты была в таком состоянии, что все равно не приняла бы моего совета. И с прической ты долго мучилась, тратила время, душевные силы – зачем? У тебя хорошие, густые волосы, не надо с ними мудрить!

– Я подбирала такую прическу, которая скрыла бы недостатки лица.

Мама удивилась этому неожиданному заявлению:

– Какие же недостатки ты хочешь скрыть?

– Понимаешь, у меня лицо слишком круглое и губы толстые. Поэтому, девочки говорят, надо как-то «уравновесить» их пышной прической. А я ношу хвост или косу, так что и волос-то как следует не видно: они все за спиной.

– «Бедная девочка, – подумала мама. – Вот искушение!»

– Надя, но ты же не по телевизору выступаешь. Люди видят тебя с разных сторон, в движении, раскованной и естественной. Они видят тебя совсем не так, как ты видишь себя в зеркале. А потом, что ты выдумала насчет круглого лица? Разве это плохо? Разве не помнишь, как описываются сказочные царевны: они всегда круглолицые да румяные! И губы… У тебя обыкновенные розовые губы! Не выдумывай и не слушай никого.

– Мама, я некрасивая?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Очень уж я отличаюсь от девочек из нашего класса.

– А ты разве не знаешь, что бывают разные представления о красоте? У людей мирских – не мирян, а именно мирских, то есть далеких от Церкви, – это представление одно; у людей православных, церковных – другое. Скажи, кто, по-твоему, красивый? Из девочек, конечно.

– Мне кажется, Катя очень красивая. Ее нельзя не заметить.

– Катя очень яркая. Черные волосы, большие черные глаза, белая кожа. Но эта яркость – национальная черта. У Кати папа армянин. Сравни южную природу и природу нашей средней полосы: там все ярко, броско – здесь сдержанно, скромно, тихо. Русская красота под стать русской природе. Она не бросается в глаза, а проникает в сердце… Однако, раз уж мы заговорили о Кате, признаюсь тебе, что я не назвала бы ее красивой. Во-первых, она уродует свою внешность косметикой. Ты, наверное, обратила внимание, что она как раз из тех, кто красит губы? А во-вторых, она очень развязно и дерзко ведет себя. В ее речи много грубых слов и оборотов, которые и в устах мальчика звучали бы неприлично. Движения у нее резкие, а голос всегда пронзительно-громкий. Разговаривая с подругой, она то кладет голову ей на плечо, то шепчет на ухо, то хихикает, будто на что-то намекая… Разве это совместимо с красотой, тем более девичьей красотой?

– Значит, «красота» – это не только лицо и фигура, но и поведение?

– Конечно. Поведение, манера держаться, говорить, общаться с людьми, смотреть, ходить… Во всем этом должна быть сдержанность, женственность и простота. Раньше девочек из дворянских семей учили красиво держаться: без жеманства, без вульгарных кокетливых ужимок.

Помнишь, как Пушкин описывает Татьяну, появившуюся в великосветской гостиной? Он не говорит, какой длины ее ресницы, круглое у нее лицо или овальное, как уложена прическа: важнее другое. Слушай: