Чтение онлайн

Давно, в детстве, помнишь, ты обидела бабушку? Она хотела тебя поцеловать, а ты грубо дернулась: «Нужны мне твои поцелуи!» Прошло много лет, бабушка давно умерла, а ты стала взрослой, но сердце до сих пор не прощает тебе этой детской вины. И теперь…

Ты вовсе не обязана отдавать комнату. Никто даже не узнает, никто не осудит, но сама ты простишь себе это? Будут тебе милы оклеенные новыми обоями стены? Не проберет тебя в теплой комнате дрожь, когда вспомнишь полуразвалившуюся печку в Сониной каморке?

— Довольно! — перебила Люба воображаемый Сашкин монолог.

— Что — довольно? — спросил он.

— Тебе противно на меня смотреть, я знаю, ты не думай, что я ничего не знаю…

— Люба, что ты…

— Еще не успели пожениться, а я вижу от тебя одни упреки.

— Люба, ведь я всю дорогу молчал!

— Молчал! Какая разница? Я же знаю, о чем ты молчал! Пожалуйста, можешь поступать, как хочешь, не я же его строила, ты его строил, этот дом, ну и распоряжайся, уступай нашу комнату… свою комнату хоть Соне, хоть кому угодно.

Сашка остановился, взял Любу за руку.

— Ты предлагаешь отдать комнату Соне?

— Я предлагаю? Это ты всю дорогу думаешь об этом!

— Я… Я только о том, что Соне там будет… А отдать комнату… Как же тогда наша свадьба?

— Так ты не думал об этом?

— Люба!

Сашка вдруг просиял, схватил ее под руку, потащил вперед.

— Ты просто молодец! Я всегда знал, что ты… Мы снимем частную комнату. Почему Соня должна с малышом жить в этом гробу? Пусть она возьмет нашу комнату. А я еще поработаю на стройке. Опять собираются закладывать новый дом. Через полгода, ну, в крайнем случае, через год отпразднуем новоселье. И как это ты догадалась!

Теперь молчала Люба. Шла рядом с Сашкой и неслышно плакала. Через полгода. Через год. Не через три дня, а… И Сашка совсем не виноват. Она виновата — больше никто.

Неосторожно шмыгнув носом, Люба выдала себя. Сашка заглянул ей в лицо.

— Ты плачешь? — Он достал платок и сам вытер ей слезы. — Совсем ни к чему.

— Разве тебе не жалко? — всхлипнув, спросила Люба.

— Жалко. Но мы все равно не были бы там счастливы, в этой комнате… Я тебе даю честное слово, только не плачь, даю честное слово, что у нас будет такая же. Даже еще лучше. И люстра с тремя лампочками.

Заметив исчезновение ковра, Ксения тут же телеграфировала отцу Аркадия, и через несколько дней Степан Григорьевич приехал. Аркадий неожиданно для себя обрадовался, когда, открыв дверь, увидел отца — в зимнем пальто, в меховой шапке, с чемоданом в руках.

— Папа, ты…

От отца пахло морозом, от чемодана пахло кожей.

Аркадий растерялся, забыл включить свет, и в полутемной передней отец показался ему помолодевшим и сильным. «А мне тут плохо было одному, папа», — захотелось по-детски пожаловаться Аркадию, но что-то удержало его.

— Это правда, что ты продал ковер? — спросил отец, не успев снять пальто, и сам повернул выключатель.

Стало светло. И сразу увидел Аркадий, что отец стар. Седая щетина на подбородке. Мешки под глазами. Не хватает переднего зуба. Когда отец говорит, в эту щель видно, как ворочается язык.

— Ты продал ковер?

— Еще твой костюм и мамино пальто, — бесстрастно сообщил Аркадий.

Ковер. Сокрушается о ковре, а у сына жизнь идет кувырком.

— Неблагодарный мальчишка! Негодяй! Я там гну горб, экономлю каждый рубль, чтобы обеспечить благополучие семьи, а ты… Бездельник! Паразит!

Если бы хоть искорка теплоты в глазах, если бы хоть одно доброе слово, Аркадий сам бы просил прощения. Он виноват. И не только перед отцом. Жена и дочь тоже имеют право крикнуть ему: «Негодяй!» И Соня.

Степан Григорьевич горестно смотрел на голую стену.

— Такого ковра теперь ни за какие деньги не купишь! Остались у тебя хотя бы деньги?

— Двадцать рублей.

— Двадцать рублей!

Отец застонал и упал в кресло. Пружины пискнули, словно выражая ему свое сочувствие.

— Я сидел без хлеба. Меня вышвырнули с завода, вышвырнули из комсомола, меня словно из жизни…

Дурак. Кому он объясняет? Отец даже не слушает. Шевелит губами. Что он шепчет? А-а… «Двадцать рублей…»

— Я пущу квартирантов, но ты больше не будешь здесь жить. Убирайся, куда хочешь.

— Ничего другого я от тебя не ждал.

— Наглец! — взвизгнул отец. — Как ты смеешь так разговаривать со мной? Ты должен валяться у меня в ногах, просить проще… Кхе-кхе-кхе…

Надсадный мучительный кашель не дал ему продолжить. Аркадий с раздражением и жалостью смотрел на трясущиеся от кашля плечи отца, на его облысевшую голову. «Пропадешь, нужны тебе будут ковры?» — подумал он.

— Простудился в дороге, — хрипло сказал отец, прокашлявшись. — Сквозняк в поезде. У тебя малины нет? Поди в аптеку, купи.

Аркадий послушно сходил в аптеку, вскипятил чайник, напоил отца чаем с малиной. Степан Григорьевич лег в кровать, укрывшись теплым одеялом. Аркадий из соседней комнаты слышал вздохи и невнятное бормотание, которое вскоре сменилось похрапыванием.

Убрав со стола, Аркадий залез с ногами на диван, раскрыл «Семью Тибо». Отец прервал его на той странице, где говорилось о любви Жака Тибо. Но теперь Аркадий не мог читать. Сидел, обхватив руками колени, и смотрел в одну точку.

Вдруг вспомнилась ему Соня. Ее глаза. Синие, как чернила для авторучки, — когда-то смеялся он. А в этих глазах было тепло, свет, любовь, в этих глазах потонуло его счастье.

Любви — вот чего ему не хватало всю жизнь. С самого раннего детства, как Жаку Тибо. Мать одевала его и кормила, отец добывал для этого деньги. Они прощали ему шалости и считали себя хорошими родителями. А на самом деле они были плохими, никудышними… Не любили его — просто растили. Не зажгли в его сердце огонька ответной нежности. Просить прощения! Еще неизвестно, кто у кого должен просить прощения. Он жил в свое удовольствие, но самой главной, самой большой радости в жизни не узнал. Нет, узнал, но поздно. Поздно. Соня. Жена. Мать его ребенка. Есть уже ребенок? Может, сын? Впрочем, не все ли равно.