Чтение онлайн

Люба хотела поворчать на Сашку: «Вечно ты уклоняешься от делового разговора, как будто не собираешься жить по-семейному», но почему-то раздумала.

— Который, ты говорила, номер? Семьдесят два?

— Семьдесят четыре. Вон тот, следующий.

— Не ахти домишко-то. Того гляди, завалится.

— Зато двухэтажный. Ну, стучи.

Сашка постучал. За дверью отвалили не меньше трех запоров, и толстая старуха показалась на пороге.

— Скажите, Назарова здесь живет?

— Нет, она внизу. Вон в ту дверь.

Пока Сашка с Любой переходили дворик, старуха глядела им вслед. Устинья Петровна в окошко заметила гостей, вышла встретить.

— Тихонько тут, ступеньки старые, сточились.

Ступеньки вели вниз. Скоро Сашка с Любой оказались в просторной кухне с прогнившим, но чисто вымытым полом. Из кухни Устинья Петровна провела их в темный узенький коридорчик и оттуда, наконец, в комнату.

— Проходите, садитесь, чего же в дверях-то стоять, — говорила она.

А Люба с Сашкой все стояли в дверях, с недоумением оглядывая комнату, словно попали не туда, куда ожидали.

Комната длинная и узкая, с низким потолком. Две кровати, шкаф, стол и два стула. Больше ничего. И все-таки тесно, так, что детскую накрытую тюлем коляску пришлось приткнуть у самых дверей.

— Сонина? — спросила Люба, кивнув на коляску.

— Как же, давно уж купила, месяца три. Вместе ходили выбирать.

— А сама она где?

— Часа два как увезли.

— Куда увезли? — не понял Сашка.

— В родильный дом, куда же теперь, — отозвалась Устинья Петровна.

Гости, наконец, прошли и сели у стола. Сидели молча, оробевшие и взволнованные тем таинственным событием, которое сейчас совершалось в Сониной жизни.

— Очень она боялась? — почему-то шепотом спросила Люба.

— Нет, ничего вроде. Она ведь кремень девка, не гляди, что росту малого, — с уважением сказала Устинья Петровна.

— Тесно как у вас, — вздохнул Сашка. — Что же, он тут и будет спать?

— Где больше-то? Если кровать отодвинуть, к окошку поставить — там еще холодней. Печка у нас старая, вовсе не прогревается. Третий год просим переложить, управдом все обещает, вот обещаниями и греемся.

— У нас девчата приданое купили, — сообщила Люба.

— Она и сама наготовила. Распашонки вышила — загляденье. С радостью ждет.

— Мы к ней завтра сходим, передачу снесем. Да, Сашка?

— Обязательно.

— Чайку, может, вскипятить? — предложила хозяйка.

Но Сашка отказался.

— Нет, мы пойдем.

И первым встал.

Первым вышел на улицу и молча шагал, хмурился, точно сердился на кого-то. Может, на того управдома, который все собирался и не мог собраться переложить печку. А, может, вовсе не на управдома. Но Люба — ведь она ни в чем не провинилась, и нечего ему дуться, нечего строить из себя мрачного демона.

— Знаешь что, Сашка? Я видела в детском универмаге чудные одеяльца, атласные. Давай купим Сониному малышу?

— Одеяльце?

Он посмотрел на Любу и усмехнулся одними уголками рта, а глаза оставались серьезными, в глазах был вопрос, и как будто укор, и что-то еще, что он хотел и не смел ей сказать. Люба сделала вид, что ничего не поняла. Самое лучшее, что она могла сделать. Почему она должна угадывать его мысли? Его нелепые мысли?

— Сейчас много строят. Я уверена, что Соне дадут комнату. Ее очередь не скоро, но ведь дома растут быстро. В конце концов, учтут, что она мать-одиночка.

Сашка молчал. Ему незачем было говорить, Люба и так знала, что он сказал бы ей, если бы захотел. Когда-нибудь Соне дадут комнату, это верно, но сейчас она вернется из родильного дома в этот холодный подвал и положит малыша в коляску, которая стоит у самого порога. Кто-то должен учесть, что она мать-одиночка, и дать ей комнату, а мы можем спокойно справлять новоселье, потому что мы с тобой не начальство, нам нет дела до чужих малышей…

Снег скрипел под ногами. Мальчишки на том же перекрестке все еще играли в снежки, с веселым гомоном носились друг за другом. Было темно и холодно, у Любы зябли руки, она засунула их поглубже в рукава. Сашка шел рядом и даже не догадывался взять ее под руку, как будто кто-то невидимый встал между ними и мешал Сашке взять свою невесту под руку.

Чем дольше молчал Сашка, тем яснее было для Любы его молчание. Легко выступать на комсомольском собрании и кричать о чуткости. Легко считаться хорошими комсомольцами за участие в художественной самодеятельности. Даже говорить о том, что ты мог бы отдать жизнь ради людей, как Олег Кошевой или Зоя Космодемьянская. Жизнь, но не комнату.

Угловая. Одно окно на юг, другое — на запад. Целый день солнце. В левой стене ниша, там можно устроить полки и складывать белье. У теплой стены поставить диван-кровать…

Мещанка. Так, наверное, думает Сашка. Что он еще может думать? Ты поставишь диван-кровать и повесишь люстру, а Сонин малыш будет кашлять в холодном подвале. И тебе не будет противно смотреть на эту люстру?

Люба пытается сбоку заглянуть в Сашкины глаза. Оскорбительное сожаление — вот что она в них видит. Уж лучше бы он прямо сказал: «Да, вот какая ты, оказывается. Мелкая душонка, эгоистка!».

И пусть эгоистка! У Сони тоже мог бы теперь быть и муж, и комната, и все на свете. Вадим ее любил — так нет. Кто ей велел бегать за этим хромоногим?

— Кто ей велел? — не выдержав тягостного Сашкиного молчания, раздраженно заговорила Люба. — Если нет мужа, не надо было и ребенка. Могла подумать раньше. Это же не игрушка.

— Люба!

И все. «Люба». А дальше понимай сама: «Люба, не твое дело. Не будь бабой. Не суди так легко. Ты не знаешь, как все было. Тебе не понять, чего стоило Соне решиться. Разве ты одна хочешь быть счастливой? Тебе нужен муж, и комната, и… ну, я же знаю, и ребенок тебе нужен, а Соне — ничего?»