Чтение онлайн

Наверное, самое глубокое различие между психотерапевтами и работниками службы защиты проистекает из разного социального контекста. Позиция, которую должен занять терапевт, такова: изменение возможно, и какой бы сложной ни была проблема, на нее можно повлиять и добиться изменения. Если в семье есть случай насилия, терапевт верит, что с помощью изменения можно избежать повторения насилия. Если он в это не верит, ему не следует выбирать карьеру психотерапевта. Терапевт возлагает на себя ответственность помочь и жертве, и насильнику, — это часть свойственного ему более широкого видения проблемы, в то время как суд стремится помочь только жертве.

Самая безопасная позиция работников службы защиты детей противоположна позиции психотерапевта и заключается в том, что изменение маловероятно. Если думать только о защите жертвы, то, естественно, лучше считать вероятным, что насильник никогда не изменится и что жертву все время придется защищать. Если сотрудник службы защиты рискнет поверить в то, что люди могут меняться, и в результате жертве снова будет нанесен вред, он будет нести на себе бремя вины, поскольку допустил повторение насилия. Поэтому, чтобы максимально снизить риск, детей отделяют от насильника. Это делается, несмотря на то, что ребенок может подвергнуться насилию в приемной семье, или на то, что отец может войти в другую семью и там снова начать вести себя так же.

Если терапевт, убежденный в возможности изменения, встречается с работником суда, убежденным в обратном, им тяжело сотрудничать. Эти трудности часто рассматриваются как трудности межличностного взаимодействия, тогда как на самом деле — это структурная проблема самой системы. Это означает, что проблема возникает оттого, что каждый представитель разных профессий, со своей точки зрения, действует правильно. Например, адвокаты призваны защищать членов семьи. Часто, когда речь идет о случае насилия в семье, к делу привлекают несколько адвокатов, каждый из которых представляет разных членов семьи. В одном из таких случаев брат был арестован за сексуальное насилие над сестрой, повторявшееся в течение нескольких лет. Суд назначил ему адвоката, которая настаивала на том, чтобы он не говорил ни слова на эту тему. Когда семья была направлена на терапию, сын, которому посоветовали ничего не признавать, отказался говорить. Его сестра, желая защитить его, тоже молчала. Психотерапевт обнаружил, что вести терапию с людьми, которые отказываются общаться, очень тяжело. При этом, с точки зрения адвоката, ее позиция — парень не должен ни в чем признаваться, чтобы она могла его защищать, — была абсолютно верной. Такого рода ситуации ясно показывают, что мы имеем дело не с простым конфликтом между представителями разных профессий. Проблема — в попытке смешать две различные системы, построенные на совершенно разных принципах деятельности.

Между профессионалами, привлекаемыми для работы со случаями насилия, существуют не просто теоретические разногласия, но и огромные эмоциональные различия. Профессионал не всегда может сохранять рациональность и объективность в отношении случаев, связанных с насилием, так как он эмоционально вовлекается в драматичную ситуацию. Для терапевтов, которых учат быть если не нейтральными, то хотя бы справедливыми, это — особая проблема. Для каждого терапевта существует определенный вид насилия или неправильного обращения, который он воспринимает особенно тяжело. Если приходится работать именно с таким случаем, наладить сотрудничество действительно очень сложно.

Возьмем, к примеру, следующий случай. Четырнадцатилетняя девочка подвергалась сексуальному насилию со стороны отца. Его обязали жить вне дома. Социальные работники посчитали, что мать слишком дистанцирована от дочери, и побуждали мать и дочь к сближению. Через год мать начала сексуально злоупотреблять ребенком и вступила с девочкой в сексуальные отношения. Через некоторое время мать ужаснулась этому и донесла на себя сама. Девочку забрали из дома и поместили в приют, хотя в семье она была старшей и выполняла роль родителя для трех младших детей. Ей даже не разрешили с ними видеться. Матери тоже запретили разговаривать с дочерью. Когда девочка ей звонила, мать могла только отвечать: «Мне не разрешили разговаривать с тобой». Девочка стала убегать из приюта и один раз ушла на всю ночь.

Для работы с этой девочкой и ее матерью был назначен терапевт. Он поговорил с матерью и понял, что она переполнена чувством вины. Терапевт хотел свести мать и дочь вместе и проработать то, что между ними произошло. Он также хотел помочь им решить множество разных вопросов, в том числе, где будет жить девочка дальше. Но работники службы защиты, которые были очень злы на мать, отказались позволить матери и дочери находиться в одной комнате даже на терапии. Телефонные переговоры по этому поводу заняли огромное количество времени. Дополнительную проблему представляла сильная религиозность женщины. Она призналась старейшинам своей церкви в содеянном, и члены общины стали ее избегать. Более того, членам этой общины запрещалось заводить друзей за ее пределами, т. е. женщине стало вообще не с кем разговаривать — кроме ее терапевта (который был католическим священником, что ей очень помогло).

Настал день суда над матерью, и ее приговорили к году тюрьмы. Терапевт вынужден был разыскать в далеком городе бабушку и организовать ее приезд, чтобы она могла позаботиться о детях. (Отца в семью вернуть было нельзя, поскольку он был удален оттуда как насильник.) Пока мать отбывала наказание, дочь, отдельно от остальных детей, передали в приемную семью. Когда приемная мать услышала о содеянном настоящей матерью, она настолько расстроилась и ужаснулась, что начала постоянно твердить девочке о том, какая у нее ужасная мать.

Все это время усилия терапевта были направлены на то, чтобы воссоздать хоть какую-то видимость контакта между матерью и дочерью. После долгих переговоров работники службы защиты разрешили матери и дочери находиться в одной комнате с семейным терапевтом, обеспечив дочь еще и индивидуальным терапевтом, дабы он поддерживал ее, если на сеансах семейной терапии она сильно расстроится. Все условия были выполнены, и наконец мать и дочь встретились. Встреча была организована таким образом, чтобы девочка смогла еще и повидаться с младшими братьями и сестрами.

К счастью, мать в конце концов попала в очень прогрессивный центр подготовки к освобождению. Она с толком провела там время: похудела, нашла работу, достигла некоторого доверия к себе и продолжила свою психотерапию. Терапевт попросил приемную мать прийти на терапевтическое интервью, так как девочка оказалась между своей родной матерью и приемной. Приемная мать сказала: «Я никогда даже не встану рядом с этой женщиной» и продолжала твердить девочке о том, какая у нее ужасная была мать.

Сейчас мать вернулась домой и продолжает работать; с детьми все в порядке. Дочь все еще живет в приемной семье. В этом случае огромное количество времени терапевта было потрачено на работу с представителями других профессий, что, по-видимому, типично для принудительной терапии, связанной с таким видом насилия, который перенести особенно тяжело.

Психотерапия постоянно изменяется, возникают новые методы и приемы. Похоже, что она может вобрать в себя даже принудительную терапию. Этот процесс проходил бы легче, если бы можно было предпринять некоторые несложные шаги. Одним из таких шагов могли бы стать программы обучения терапевтов, включающие мотивирование клиентов, оказавшихся на терапии не по своей воле. Такое обучение должно помогать терапевтам не становиться агентами государства и учить их оставаться агентами клиента и, одновременно, учитывать интересы общества.

В настоящий момент каждый терапевт сам борется с этими проблемами и старея самостоятельно разработать приемы, помогающие их разрешить. Некоторые терапевты легко берутся вести принудительную терапию, тогда как другим — чрезвычайно тяжело. Некоторые разрабатывают специальные техники. Например, очень полезно, если в первые 15 минут первого сеанса семейной терапии принуждению представитель суда разъяснит юридическую ситуацию, которая многим семьям непонятна. Поблагодарив представителя суда и попрощавшись с ним, терапевт может обратиться к семье и сказать нечто вроде: «С какой сложной проблемой мы столкнулись». В этот момент государство удаляется из кабинета, а терапевт переходит на сторону семьи. Супервизоры должны разработать как можно больше таких простых приемов для обучающихся, чтобы помочь им вести принудительную психотерапию.