Чтение онлайн

В силу своей регулятивности принцип С на первый взгляд может показаться бессодержательным. Его силу мы начинаем ощущать лишь в тех случаях, когда сталкиваемся с нарушениями этого принципа. Наиболее очевидный пример такого нарушения дает условное контрфактическое предложение, которое считается истинным, хотя не существует ничего такого, что мы могли принять в качестве основы его истинности. Сюда относятся, в частности, контрфактические предложения, которые одна из школ теологов считает объектами Scientia media Бога, относящимися к поведению существ, которые обладали бы свободой воли, если бы они были созданы, и которых на основании этого Бог решил не создавать. Большинство людей испытывают сильный протест против такой концепции на том основании, что в подобных случаях нет ничего, что могло бы сделать контрфактическое предложение истинным. Это возражение опирается на тезис, что контрфактическое предложение не может быть, как я буду говорить, просто истинным, т.е. что контрфактическое предложение не может быть истинным, если не существует некоторого утверждения, не включающего в себя условного предложения в сослагательном наклонении, истинность которого делает истинным контрфактическое предложение. Иными словами, для любого истинного контрфактического предложения должен существовать нетривиальный ответ на вопрос: ”Что делает его истинным?”

Здесь принцип С уже дает существенную информацию, однако лишь потому, что соединяется с более конкретным тезисом о том, что контрфактическое предложение не может быть просто истинным. В общем, мы можем что-то узнать благодаря применению принципа С к утверждениям конкретного типа только в том случае, если мы заранее приняли некоторое решение относительно того вида объектов, благодаря которым утверждения данного типа могут быть истинны. В частности, это требует основания для определения того, утверждения каких типов могут быть просто истинными, а каких — не могут быть просто истинными. Однако даже в случае с контрфактическими предложениями мы не можем получить четкого вывода до тех пор, пока не узнаем, какие утверждения следует считать содержащими условные сослагательные предложения.

Излагаемые сейчас соображения смыкаются с предшествующим анализом именно потому, что, как было отмечено ранее, форма условного сослагательного предложения является одной из тех операций, которые позволяют нам строить неразрешимые эффективно предложения. Почему кто-то должен считать, что контрфактическое предложение может быть просто истинным? Единственным возможным основанием может быть лишь его предположение о том, что в силу логической необходимости некоторое контрфактическое предложение или противоположное ему должно быть истинным (для некоторого условного предложения противоположным является условное предложение с одинаковым антецедентом, но противоположным консеквентом), однако он не считает, что необходимо существует какое-либо основание для истинности одного из этих предложений, такое основание, на которое мы обычно опираемся при утверждении подобных контрфактических предложений. Но ведь никто не мог бы разумно считать логической необходимостью то, что для любой пары условных контрфактических предложений одно из них должно быть истинным, однако мы весьма склонны принимать такое допущение в отношении некоторых таких пар. Причина заключается в том, что мы легко отождествляем истинность определенных утверждений, не содержащих открыто условных сослагательных предложений, с истинностью определенных сослагательных предложений, а ложность первых — с истинностью противоположных условных сослагательных предложений. Если же, далее, мы принимаем принцип двузначности для утверждений первого вида, то мы вынуждены соглашаться с тем, что для любого условного сослагательного предложения, соответствующего такому утверждению, либо оно само, либо противоположное ему предложение должно быть истинно.

Ясным примером утверждений, именно так связанных с условными предложениями, являются утверждения, приписывающие людям некоторые способности. Утверждение типа ”X способен к изучению языков” обычно проверяется наблюдением за тем, насколько быстро субъект овладевает иностранным языком. Если же теперь мы рассмотрим утверждение, относящееся к субъекту, который никогда не имел никаких контактов с языками, за исключением родного языка, то мы сталкиваемся с тремя возможными позициями по отношению к вопросу: ”Должно ли это утверждение быть истинным или ложным?”

(1) Ответ не обязательно должен быть утвердительным; вовсе не обязательно должен существовать определенный ответ на вопрос о том, как быстро изучил бы этот индивид иностранный язык, если бы однажды занялся этим.

(2) Лингвистические способности должны быть связаны с некоторой особенностью структуры мозга, которая в настоящее время нам еще не известна; мозг данного индивида либо обладает этой особенностью, либо не обладает ею; следовательно, данное утверждение должно быть либо истинным, либо ложным, независимо от того, узнаем мы когда-либо об этом или нет.

(3) Лингвистические способности не обязательно связаны с какими-либо физиологическими особенностями, тем не менее каждый отдельный человек обладает ими или нет; следовательно, данное утверждение должно быть либо истинным, либо ложным.

То обстоятельство, что истинность утверждения ”X способен к изучению языков” зависит от истинности утверждения ”Если бы X попытался изучить какой-либо язык, то он быстро добился бы успеха”, а его ложность — от истинности противоположного условного предложения, не является предметом спора между сторонниками указанных трех позиций: оно должно быть несомненным для всякого, кто понимает выражение ”способен к изучению языков”. Поэтому вопрос о том, необходимо ли, чтобы одно из двух противоположных условных сослагательных предложений было истинным, совпадает с вопросом о том, справедлив ли принцип двузначности для явно категорического утверждения "X способен к изучению языков”. Сторонник позиции (3), признающий, что нет никакой необходимости, чтобы в ситуации, когда антецедент условного предложения остается невыполненным, мы могли при достаточном знании распознать истинность самого условного предложения или противоположного ему, тем самым допускает, что одно из этих предложений может быть просто истинным. Сторонник позиции (2) ощущает обязанность защищать принцип двузначности для категорических утверждений, однако поскольку мысль о том, что условное контрфактическое предложение может быть просто истинным, кажется ему неприемлемой, постольку он признает необходимым, чтобы истинность или ложность утверждения, приписывающего некоторую способность данному индивиду, зависела от истинности или ложности утверждения другого типа, в частности, утверждения о физиологии. Сторонник позиции (1) разделяет с защитниками позиции (3) то убеждение, что нет необходимости, позволяющей нам квалифицировать категорическое утверждение как истинное или ложное, как бы много мы ни знали; однако поскольку вместе с защитниками позиции (2) он не хочет признавать возможность чисто истинных контрфактических предложений, постольку он решает дилемму, просто отвергая принцип двузначности.

Конечно, тот, кто поддерживает позицию (3), не обязан соглашаться с тем, что условное контрфактическое предложение может быть просто истинным. Он может отвергнуть это и заявить го, что делает утверждение ”Если бы X попытался изучить некоторый язык, то он быстро добился бы успеха” истинным (если, конечно, то, что оно истинно, есть истинность утверждения ”X способен к изучению языков”). Если такое заявление можно квалифицировать как отрицание того, что контрфактическое предложение способно быть просто истинным, то он должен считать, что утверждения типа "X способен к изучению языков” не связаны с условными сослагательными предложениями. Однако все это довольно бессодержательно, ибо тезис о том, что контрфактические предложения подобного рода не могут быть просто истинными, сводится к тривиальности: предметом спора вряд ли является тот факт, что мы действительно обучаемся применять предикаты типа ”способен к изучению языков” к тем, кто уже получает результаты определенным образом при соответствующих обстоятельствах, или к тем, кто, как мы имеем основания полагать, добился бы успехов при соответствующих обстоятельствах, так что это важнейший пример выражения, вводимого посредством условного (сослагательного) предложения. Следовательно, он должен согласиться с тем, что предложение ”X способен к изучению языков” действительно предполагает условное сослагательное предложение ”Если бы X попытался выучить язык, то он быстро добился бы успеха” в том смысле, что мы понимаем первое благодаря второму и что любое основание истинности одного из них является основанием истинности другого. Однако он может также возразить, что отсюда еще вовсе не следует, что категорическое предложение сводится к условному сослагательному предложению и что критерий того, что условное контрфактическое предложение является просто истинным, должен заключаться в том, что не существует никакого утверждения, истинность которого делает истинным контрфактическое предложение и которое само действительно не сводится к условному сослагательному предложению. Основание для отрицания того, что предложение ”X способен к изучению языков” сводится к соответствующему условному сослагательному предложению, т.е. что значение одного в точности равно значению другого, для него состоит только в том, что предложение "X способен к изучению языков” может быть, с его точки зрения, просто истинным, в то время как условное сослагательное предложение не может быть просто истинным. В общем, для любой случайной пары противоположных условных сослагательных предложений мы не можем предполагать, что одно из них должно быть истинным, однако относительно некоторых пар таких предложений мы принимаем такое допущение и поступаем так потому, что рассматриваем их как отражение устойчивой черты реальности, которой мы не можем наблюдать непосредственно. Допуская переход от условного предложения к категорическому, мы выражаем, с его точки зрения, именно это убеждение. Вот почему форма категорического предложения не просто сводится к форме условного предложения: она воплощает в себе допущение о том, что способность человека к изучению языка отображает некоторое устойчивое, но ненаблюдаемое непосредственно условие. Категорическую форму предложения можно правильно понять только в том случае, если видеть в ней воплощение такого допущения — допущения, на которое не опирается употребление условной формы предложения.

Этот вариант позиции (3) нельзя отбросить в сторону как попытку с помощью простой игры слов выхолостить содержание тезиса о том, что условное сослагательное предложение не может быть просто истинным, одновременно соглашаясь с этим тезисом. Напротив, он проводит различие между теми случаями, в которых применение данного тезиса заставляет нас признавать, что ни одно из двух противоположных контрфактических предложений не может быть истинным, и случаями, в которых при сохранении принципа двузначности для определенных категорических утверждений мы не обязаны делать такую уступку. Правда, он не указывает никакого принципа, согласно которому можно провести разграничение этих двух случаев, апеллируя к нашей обычной языковой практике. Следовательно, он не дает никакого оправдания этой практике. Нельзя отрицать, что мы обязаны проводить различие такого рода, ибо в нашем языке область выражений, вводимых посредством тех или иных условных предложений, громадна. Она включает в себя каждый термин, обозначающий свойство, обладание которым устанавливается проверкой, или количество, степень которого устанавливается измерением. Некоторые из этих проверок и измерительных процедур мы интерпретируем как раскрытие положений дел, существующих до и независимо от проверок и измерений. И в дальнейшем мы принимаем допущение о том, что предложение, приписывающее чему-то некоторое свойство или определенную степень количества, с определенностью истинно или ложно независимо от того, были ли осуществлены проверки и измерения или могут ли они быть осуществлены.

Принимая такое допущение, мы встаем на реалистическую позицию по отношению к осуждаемым свойствам и величинам. И теперь становится ясно, каким образом понятие истины, которое, как мы считаем, управляет нашими утверждениями, детерминирует через принцип С наш взгляд на структуру реальности. Действительно, мы можем охарактеризовать реализм относительно данного класса утверждений как предположение о том, что каждое утверждение этого класса определенно либо истинно, либо ложно [1] . Таким образом, позиции (2) и (3) равнозначны различным вариантам реалистического истолкования утверждений о человеческих способностях, в то время как позиция (1) представляет собой отрицание реалистической интерпретации этих утверждений. Однако позиция (1) является редукционистской: соглашаясь с тем, что любое утверждение, приписывающее определенную способность отдельному индивиду, должно быть определенно истинным или ложным, ее сторонники заключают отсюда, что должен существовать некоторый физиологический факт, делающий его истинным или ложным. Конечно, редукционизм не обязательно принимает свою крайнюю форму, утверждающую переводимость утверждений одного класса в утверждения иного класса. Главным образом его интересуют те вещи, которые делают истинными утверждения данного класса. Тезис, согласно которому утверждения класса M в этом смысле редуцируемы к утверждениям другого класса R, принимает общую форму утверждения о том, что для любого утверждения А из M существует некоторое семейство А множеств утверждений класса R, такое, что для истинности А необходимо и достаточно, чтобы все утверждения некоторого множества, принадлежащего А, были истинны. Перевод гарантирован только в том случае, если само А и все множества, которые оно содержит, являются конечными. При этом мы можем сказать, что любое утверждение из M истинно в силу истинности определенного, возможно бесконечного, количества утверждений класса R.

Вооружившись этим понятием редуцируемости, мы можем теперь в общем виде сказать, что некоторое утверждение является просто истинным, если оно истинно, но не существует такого класса утверждений, который не содержит его или его тривиальные варианты и к которому может быть редуцирован любой класс, содержащий это утверждение. В то время как позиция (2) представляет собой редукционистскую форму реализма относительно человеческих способностей, позиция (3) выражает наивный реализм относительно этих способностей: наивный реализм относительно утверждений некоторого класса Д состоит в соединении реалистической позиции по отношению к этому классу с тезисом о том, что утверждения этого класса могут быть просто истинными, т.е. что не существует такого класса утверждений, к которому они могут быть редуцированы. Это равнозначно заявлению о том, что мы не можем ожидать нетривиального ответа на вопрос: ”Благодаря чему утверждение класса Д истинно, когда оно истинно?” Наше понимание строения реальности — наша метафизическая позиция — частично определяется тем, по отношению к каким классам утверждений мы занимаем реалистическую позицию, т.е. принимаем принцип двузначности, а частично тем, какие из этих утверждений мы считаем способными быть просто истинными.

Теперь мы находимся в более выгодном положении для понимания того, что же включено в приписывание говорящему знания условий истинности некоторого предложения. Если некоторое предложение S таково, что утверждения, возникающие посредством его произнесения, не могут быть просто истинными, то будет существовать класс R таких утверждений, что произнесение предложения S может быть истинным только в том случае, если все утверждения некоторого подходящего подмножества R истинны. И понимание условий истинности S будет состоять в неявном понимании того способа, которым истинность этого предложения зависит от истинности утверждений из R. Вполне возможно, что эта зависимость может быть реально выражена в самой теории истины таким образом, что если мы рассматриваем формулировку этой теории в метаязыке, представляющем собой расширение объектного языка, то T– предложение для S будет нетривиальным, т.е. не будет содержать само S в своей правой части. Однако может случиться и так, что трудности (если таковые имеются) реального перевода S в объектном языке помешают также и построению такого нетривиального T– предложения. В этом случае теория смысла, объясняющая, из чего складывается понимание говорящим суждений теории истины, прояснит отношение между S и классом R. В любом случае представление о понимании условий истинности не представляет собой проблемы.