Что вдруг
Шрифт:
решил последовать за конъектурой пионера символизма: «Мы приняли предложение В. Брюсова – после неправедный поставить запятую»12. Брюсов писал: «…текст Баратынского едва ли можно считать окончательно установленным. <…> Кажется, всего вернее будет <…> прибавить запятую перед словом «изгиб». <…> Баратынский говорит о неправедном, то есть порочном человеке, сохранившем в глубине разврата живую душу, дар творчества. Такой человек раскроет перед своими читателями новые тайны души, особый изгиб сердец. Наблюдению и изучению подлежат обе области жизни: и свет, и мрак, и добродетель, и порок. Близкие к этому мысли Баратынский развивает и в предисловии к Наложнице. В своих произведениях он сам хотел принести откровения из области тьмы; в этом отношении замечательно, что почти все герои и героини его поэм – люди падшие, отвергнутые обществом: Эда, княгиня Нина, Елецкой, Цыганка Сара. Верность подобных догадок может быть утверждена только справкой в подлинной рукописи поэта»13.
Таким образом обсуждаемое место приобретало иной вид:
Но в глубине разврата не погибКакой-нибудь неправедный, изгибСердец людских пред нами обнаживший.Вклеивание запятой укрепило концепцию стихотворения как реабилитации запретных аномалий не столько тем, что этим был назначен новый субъект – субстантивизированный (как и «обнаживший» и «возвестивший») «неправедный»14, сколько тем, что здесь вводился enjambement, иллюстрируя мотив «изгиба». Ибо за полвека, отделяющие Баратынского от символистов, произошла семантизация enjambement’а. Литературному сознанию XX столетия в межстиховом переносе чудится просодический жест, аналог то экфрасиса искореженной статуи (в «Archaischer Torso Apollos» Рильке), то темы выхода за пределы –
Somewhere I have never travelled, gladly beyondAny experience, your eyes have their silence…(E.E. Cummings. Somewhere I have never travelled),
то движения вовнутрь –
What fond and wayward thought will slideInto a lover’s head!(Wordsworth. Lucy),
то слома и разрушения –
Another in her willful grief would breakHer bow and winged reeds…(Shelley. Adonais)15.
Автометаописательный гимн переносам как носителям идеи излома складывает поэт и литературовед одно поколение спустя:
Зеленая бутылка на столе,В нее смотрюсь я напряженным глазом,На полутемном выпуклом стеклеПодвластно все фантазии приказам.Прозрачность цвета прудовой водыРисует мне в лучах свои глубины,С усталой тайной, как глаза у Нины,А главное: тенистые сады,Где все деревья слились воедино.Подумать не успеешь: Ob es gab? —Все эти пальмы, ясени и клены, —В какой-то грани гаснет луч, внезап —но исчезая в темноте зеленой.И, как под острием стальным ножа,Мысль оборвется, перейдя в другое,Капризно и нежданно, как enjam —bement под гениальною рукою.Так строки обрывал свои АртурРэмбо в сонете путаном и гордом,Так Рихард Штраус надламывал H-durA-moll’ным негодующим аккордом.Жизнь движется размеренно вперед,Когда привык к ней, как к туфлям Обломов,Но если брошен прямо в гущу громов,То вся она перед тобой встает,Как цепь шальных, несвязанных изломов16.И Брюсову хотелось автометаописательного enjambement’а, «неправильного» стиха для темы «неправедного изгиба».
Как восстановить эти читательские «хотения»? В каждом случае – по-разному, но иногда, например, читатель сам проговаривается.
Пример. Так очерчивают горизонт своих ожиданий те, кто, цитируя по памяти стихотворение Ахматовой «Смуглый отрок бродил по аллеям…», воспроизводят его заключительный стих как «И растрепанный томик Парни». Тому примеры мы найдем не только в 1910-х17, но и введя строку в этом искаженном виде в поисковые системы Интернета18. (И, кстати говоря, не стоит пренебрегать таким подножным и легкодоступным материалом, – говоря о необходимости перейти к реальным усилиям для собирания, классификации и анализа материалов по истории читателя, А.И.Белецкий замечал: «Экспериментальное исследование современного читателя при этом окажется немаловажным пособием для его истории; так, изучение современных говоров проливает свет на далекое прошлое языка»19.)
Отсутствие ожидаемого в силу разных причин уменьшительного суффикса, форма дольника вместо чистого анапеста20 производят смысловую перестройку, о которой когда-то рассказывал Тынянов:
…здесь получается как бы избыток метрической энергии, сосредоточенной на известном слове или нескольких словах. Это до известной степени подчеркивает и выделяет слово <…>. Слово «том» оказывается здесь наиболее динамизованным, но выделенным оказывается и следующее слово21.
Подчеркну: комментатора интересует не убедительность,
смелость или продуктивность концепции, а свидетельство исторического читателя 1910-х.
Исторический читатель всегда прав.
Пример. Если Тынянов теоретизировал по поводу другого случая употребления дольника у Ахматовой (стих. «Бесшумно ходили по дому…») —
«… в стихах:
На шелковом одеялеСухая лежала рука, —эта динамизация и выделение слов не мотивированы, причем получается сукцессивное воссоединение эпитета с определяемым; это способствует тому, что в эпитете до воссоединения оживляется основной признак слова, окрашивающий всю группу. <…> Динамизация речи в стихе сказывается, таким образом, в семантической области – выделением слов и повышением семантического в них момента, влекущим за собою все последствия как для семантики отдельных слов, так и для общего сукцессивного их хода»22, а современному читателю, притом из самых проницательных, не видится здесь никакой динамизации23, то задача комментатора – прислушаться к свидетельству из 1924 года и найти объяснение раздражающему эффекту выделенного дольником слова «шелковый».
Как это делается? Наш спецкурс начинался с, казалось бы, само собою разумеющихся вещей, тем не менее порой забываемых на практике, – например, что все слова, составляющие текст, должны быть проверены по как можно большему числу словарей.
Я предпочел бы обойтись без примеров нарушения этого правила, они слишком многочисленны в наши дни, заставляя применить к современному литературоведению пародию Зиновия Паперного «Сказка о рыбаке и рыбке» (1957), которую я не могу отказать себе в удовольствии напомнить:
«Я вся горю – не пойму отчего. “Сказка о рыбаке и рыбке” – хорошая затравка для большого писательского разговора о людях, о рыбах, и, конечно, о любви. <…> И я знаю, чем дышат рыбаки. Любого рыбака я вижу издалека. В душе я тоже рыбачка. В сказке есть и непонятные слова: например, “невод”»24.
Особенно опасно забвение предписания «посмотри в словарь» в случаях издания авангардистских текстов.
Пример. Неоткомментированная фраза в стихотворении эгофутуриста:
Искрострунный безгрезия крензельТки шутя экзотичную гибель25, —оставшись без указания читателю на то, что «крензель» – это стеклорезный алмаз (Даль), из немецкого «Krinsel» – зарубка, насечка (Фасмер), возбуждает читателя на совершенно ненужные в данном случае поиски игры смыслов в квазинеологизме.
Или мы говорили о том, что не может быть никакого комментирования переводного стихотворного текста без обращения к оригиналу.