Чудовище
Шрифт:
Стона не было. Хруст был от разгрызаемого зубами карандаша. И спина неестественной дугой вынуглась. И чаша на пол упала, хорошо хоть на ковер и не разбилась. А Ская трясти всего начало. Необожженной рукой в столешницу вцепился так, что показалось и умывальный столик поднимает. Но не считал считалку свою почему-то и не дышал, так, как мог раньше. Словно ждал чего-то.
Эрик в те минуты напрочь забыл о том, что должен разоблачить, забыл, что хотел доказать дурные намерения, вообще забыл, что делать собирался. Просто стоял за дверью и смотрел на то, как от боли Ская чуть ли не скручивает. Пошевелиться, с места двинуться не мог.
А парень, развернувшись к манипуляционному столику с препаратами, два шага сделал. Шатало Ская. Эрик даже из-за двери видел, какой красной обожженная кипятком кожа на руке стала. А этот дурак, нет, что б хоть гель нанести или спреем воспользоваться, или хоть бы руку просто под холодную воду сунуть, все же легче было бы, - из кюветы, вымоченные в растворе салфетки достал и на свежие ожоги, вздохнув-выдохнув, со всей решимостью, какая только была, к руке приложил.
И вот тут до Эрика дошло, что на самом деле происходит... И что он гадости в очередной раз о Скае понапридумывал.
"Он же на себе пробует! Он же силу действия, действительно, по себе пытается понять", - с жутким изумлением думал Эрик.
Скай, салфетку приложив, выгнулся еще раз и не выдержал - сам Эрик понимал, насколько это больно - упал на колени, согнулся, но влажных от раствора салфеток от ожога не убирал, так и держал. Спина тряслась, руки тряслись. Но Скай снова не считал, и не дышал правильно. Терпел, пытался понять и прочувствовать, насколько, действительно, может быть больно от средства. И понимал, что слишком неправильно эксперимент проводит, что воздуха просто катастрофически не хватает, а легкие все болью скованны, и сил нет вдохнуть... Давно уже не было плохо так вот. Научился же хоть как-то контролировать. Пришлось научиться. Чтоб жить нормально, пришлось научиться снимать хоть часть боли. А сейчас просто переключиться не мог. Не знал, за что зацепиться. Сидел и хватал губами воздух. И ждал, когда станет хоть немного легче. С ужасом думая о том, что будет, если так и не станет.
И вдруг... Стало легче ... Боль еще немного поиздевалась, но уступила слишком приятному, неожиданно появившемуся холоду.
И Скай наконец-то смог вздохнуть нормально.
Тут же закашлялся. И тут же почувствовал похлопывание по спине. А когда Скай открыл глаза, то увидел рядом господина с распылителем обезболивающего...
– Зачем?
– спросил Эрик, совершенно ошарашенно. Не мог поверить, что такие эксперименты добровольно проводить можно.
Скай попробовал плечами пожать. Не хотел же изначально, чтоб господин видел. Страшно все со стороны смотрелось - сам понимал.
Да и сейчас объяснить с трудом бы смог. Но, облизнув губы, попробовал.
– Боль, ее как платье, примерить надо. На себя. И понять. Только тогда ясно станет что с ней делать дальше. Как ее на кусочки и осколочки дробить... Я почувствовать должен был. Чтоб помочь... Не смог бы по другому. Обманом бы все было... неправдой. А теперь знаю... Должно получиться, господин.
========== Слезы ==========
– Отдыхай, завтра можно до обеда отсыпаться, я тебе гипносон включил, так что приятные сны гарантирую, - сказал Эрик, проконтролировав, чтоб Скай до кровати добрался. Свет в комнате выключил и, дверь за собой прикрыв, тоже спать ушел. Устал.
А Скай, хоть и обещали ему гипносны, хоть и вымотался за день тоже невероятно, а все равно крутился в постели, никак заснуть не мог.
И не рана тому виной получалась. Боль была хоть и сильной, но не долгой. От раствора во всяком случае. Ожог, правда, хоть и после регенерирующей жидкости, но еще слегка побаливал. Но это все таким пустяком было, что и во внимание принимать не стоило. Другое же важно. Полезным себя Скай почувствовал, по-настоящему. И относились к нему не так, как в последнее время, после всей этой беды, а как тогда, в поместье, раньше. Сам не понимал, в чем эта разница была, но чувствовал.
А еще... Добрым хозяин был. Вот, что самым важным оказалось. Таким же добрым, как Терри. И те чувства, которые были похоронены и закрыты глубоко в душе под шрамами и рубцами, снова потихоньку наружу просачиваться начали.
О Терри Скай не думал уже четыре года. Запретил себе думать. И так знал, что грех большой на свою душу взял, и расплатиться за этот грех вряд ли получится даже до конца жизни. Такое не прощают. И дон Ферра - отец Терри, конечно, простить не смог. Да и не пытался. Даже слушать не захотел. Для него один виноватый во всем был. Только Скай и никто больше. И слишком больно было стоять рядом и смотреть, как плачет взрослый сильный мужчина и понимать, что это ты виноват в его горе. Даже после не было так больно, когда... Скай по-честному думал, после происшествия, что его там в поместье сразу и... А вот, что "и" - в воображении слишком страшные картинки рисовались, начиная с того, что на конюшне запорют или отдадут, как игрушку, наёмникам на плантации... Ничего такого не случилось. Да и дон Ферра, как он сказал, "руки пачкать о такую мразь" не захотел. Только татуировку плайзом с плеча свел и продал с ближайшим караваном.
А Скаю больше всего эту татуировку и жалко было. Ничего у него от Терри не осталось - только имя его на плече. А у Терри на плече было написано "Скай". Это Терри придумал, когда еще все хорошо было, и он только-только пошел самостоятельно после болезни. Ходить-то только начал, а отцовский кар уже додумался свистнуть потихоньку и, Ская с собой взяв, в город на денёк слетал.
Дурачились тогда. Даже слишком. Скай, управление каром отобрав, от скорости, от свободы дурея, такие кренделя в небе выписывал, что любой бы боялся. А Терри не боялся, Терри Скаю верил. Верил безгранично. Целый день тогда развлекались - и в кино были, и даже успели на вечерние соревнования по крикету, но Скаю скучно стало - он же за чемпионатом совсем не следил, сбежали с матча. А после, накупив всякой вкусной всячины на уличных лотках просто у стадиона, веселились, измазывая друг друга то кетчупом, то мороженным, разговаривали о будущем. Терри обещал, что как только ему двадцать один исполнится, как только он имуществом распоряжаться начнет, так сразу Скаю вольную подпишет. Ведь Скай его, Терри, подарок на день рожденья. А Скай, почему-то за все то время, что невольником проходил, даже рад был, что у него такой хозяин, и что Скай не просто мальчишка с плантации, за три копейки на сезон купленный, а особенный. И к Скаю Терри тоже относился по особенному. Как другу, как к ровне, как к... Любовь была чуть позже. Но тоже была.
И это Терри ошейник снял. Не мог своего Ская, такого родного и такого красивого в рабском ошейнике видеть. Отца упросил, чтоб уродливый обод на шее на ручной браслет заменили. И когда Скай в первый раз за четыре года, не ощущая на шее удавку, еще и додумался браслет рукавом тахэ прикрыть, то вообще вольным снова себя почувствовал. А зря... Не надо было Ская даже дразнить. Только хуже получилось. Воля - она крепче вина опьяняет и заставляет делать слишком большие глупости. Забылся Скай, что на самом деле и купчая на него до сих пор у хозяина, и только хозяину решать, что со Скаем дальше будет.
Но в ту поездку, когда Скай уже с браслетом был, все для него по-особому складывалось, как для вольного - Терри даже вещи свои Скаю отдал. Поэтому и в городе дурачились, и в кино вместе ходили, и на стадион попали. Никто и подумать не мог, что Скай невольник. Терри так захотел. И татуировки это Терри предложил сделать. Скай совершенно не против был, потому что давно хотел на теле перекрыть то давнее, что от отчима досталось. И рад был, если б вместо выжженного криво и косо "вор" на плече такая красивая и такая обычная надпись была бы. Тем более с именем Терри.