Чтение онлайн

Эйден согласился, косясь на потягиваемое парнем молоко. Пил тот явно без энтузиазма. Должно быть — очередной наказ отца. Сменив тему, рассказывая о своей сегодняшней прогулке, молодой мастер мастерски же сменил молоко вином, выплеснув и налив так ловко и неуловимо, что рыцари, шумевшие поблизости, не имели и шанса заметить подмену. Лютер сомневался недолго, стрельнув умными глазами в сторону — благодарно кивнул.

Тем временем, за столом лайонелитов становилось всё жарче.

— Извечный Лем поможет, извечный поддержит, — бормотал вполголоса статный красавец с волосами до плеч, в расстёгнутом серо-чёрном дублете. Он усердно тряс стаканчик с костями, будто стараясь намешать себе удачу. — Дай мне восьмёрку. Дай восьмёрку, и я пожертвую жрецам трёх баранов!

Бросок, кубики застучали по столу, все на секунду затихли. И взорвались удивлённым гулом, когда кости остановились.

— Эге-е-е! — вскричал бандитского вида агринец, скребя грязными ногтями щетину на остром подбородке. — Теперь ничья. Так ты не отыграешься. Перебрасываю в последний раз, и ежели ваши боги на меня осерчали — так и быть, пойду в степь пешком и босой. Играем на всё, коли не убоишься! Давай. Боги любят отважных, клянусь бородой моего отца!

— Клянусь бородой твоей матери — мы будем играть, пока кости не рассудят победителя. — Лайонелит шваркнул кулаком по столу, его товарищи вокруг шумели, соглашаясь.

Агринец усмехнулся, с рыком и вызовом, потёр на удачу тяжёлую золотую серьгу. Сдёрнул с плеч дорогой расшитый плащ, бросив его прямо на брусчатку. Тем самым демонстрируя пренебрежение к деньгам и увесистый тесак на подвесе под мышкой.

— Давай ессахал танилцсандаа э-э-х! — бросок, мгновение тишины, общий крик. — Шесть и три! Девять! Вот оно как! Должно быть, твой бог больше любит меня. Только не плачь, не всем везёт в игре. Зато твои волосы красивее, чем у всех моих жён. Эге-е-е…

Рыцарь был мрачнее тучи. Нетерпеливо дёрнув головой, сгрёб кубики в горсть. Подышал в кулак, сверля глазами соперника. Врага. Бросок, тишина. Девятка. Крик.

— Ах ты ж мать!

— Быть не могёт!

— В жопу ж… чтоб… подряд!

— А я видел подобное, — почти неслышный за криками товарищей, говорил офицер. Невысокий, тихий блондин с бесцветными бровями. — У ткачей играли ещё в зиму. Тогда капитан был…

— Не судьба тебе забрать своё. — Степняк лыбился широко и жестоко. — Ой, то есть моё. Теперь-то это точно моё. Бы зывтай баай. — Он начал сгребать монеты со стола. Горстями, скребя грязными ногтями по дереву.

Длинноволосый лайонелит вскочил, выпятил вперёд волевой подбородок. Двое рыцарей обошли агринца с флангов, будто заранее отработанным манёвром, при первом движении того — схватили, выкрутили руки. Впечатавшись лицом в стол — степняк уже не улыбался. Косил злым чёрным глазом на тесак, извлеченный из ножен и уносимый из поля зрения.

— Произвол творишь, бы таныг оойлгло… — ядовито прошипел он. — Гильдийцы узнают. Не похвалят.

— Да что мне… — начал было длинноволосый.

— Да что мне твои гильдийцы? — Негромко перебил его офицер. Из лайонелитов он единственный всё ещё сидел. Остальные затихли, ждали. — Тебя не грабят, не бьют, не неволят. — Блондин шевельнул белёсой бровью, рыцари отпустили руки, но остались на месте. — Сел играть — так доигрывай. Уверен, в третий раз подряд ничьей не бывает.

— Это серебро мне нужно, — процедил агринец, держась больше озлобленно, чем испуганно. — Ростовщикам ровно столько должен. Был. — Он медленно потянул руку к оставшимся на столе монетам.

— Так ставь золото, — спокойно ответил офицер.

После чего метнулся вперёд, ухватил степняка за ухо и сдёрнул вниз. Через секунду, тихо звякнув, тяжёлая золотая серьга легла на середину стола.

— Баагш, — хрипло протянул агринец, держась за порванную ушную раковину. Кровь текла сквозь пальцы, капала на плечо. — Играем.

Кинули кости. Рыцарю выпало пять, степняку восемь. Сгребая остатки монет и пряча испачканную серьгу, он, хоть и выиграл по-крупному, больше не улыбался. Ему не мешали, не пытались задержать.

— Гхм… — Эйден негромко откашлялся, стараясь не пялиться на группу лайонелитов. — Не люблю азартные игры. Уж слишком они азартные.

— А мне как раз нравится. — Аспен отвлёкся от созерцания дорожки из чёрно-красных капелек. — В смысле… не уши и прочее. Но кости. Кости — это нечто особенное.

— И как бы в подтверждение нашего разговора, — неожиданно уверенно выпалил Лютер, — исход дела зависит от решительности и жёсткости командира. Прояви слабость — и пролилось бы куда больше, чем пара капель. Тесак, стилеты, стража и виселицы… Некоторые приезжие слишком дерзки, наглы и бесстрашны. — Он засопел, смущаясь. Закинув в рот очередной кусочек маринованной телятины — пояснил. — Так отец говорит. Но я согласен, конечно.

Эйден рассматривал красивое тёмное блюдо с ровненькими кубиками сырого мяса. Добротная редакарская телятина, кислый виноградный уксус с Сарда, меланорские пряности… Наигравшиеся лайонелиты за соседним столом пили и закусывали тем же. Традиционное местное блюдо. Называется килёвкой, вроде бы. Закуска моряков, ждущих килевания судна.

— Вспомнилась тут, между делом, — заговорил Эйден, вежливо отказавшись от мяса, но продолжая задумчиво на него коситься, — одна история. Не вполне застольная, правда. Потому заранее прошу прощения. — Аспен и Лютер кивнули, готовые слушать. — Только чуть не дождавшись окончания срока вербовки, повезло мне попасть на Колючие холмы. Про те дела, должно быть, слышали. И встал над нами ротным лейтенант Чейз. Суровый, ох суровый мужик, как дуб твёрдый, а требовательный — прям злая мачеха в мундире. Его боялись больше смерти, а любили не больше поноса. И был при нас же десятником сержант Флемминг. Внимательный такой, понимающий, мягкий человек. Бойцы даже леммингом иной раз дразнили. Но по-хорошему тоже, не зубоскаля. Он ещё как-то родного дядю напоминал. Хотя… может только мне и напоминал, так как был отдалённо похож. Да и особенно понимающим, возможно, казался только в сравнении со сволочью ротным. — Эйден чуть погонял во рту неприлично дорогое вино. Проглотил, вроде бы чуть натужно. — Если десятник позволял разводить костерки из шишек и хвои во второй линии охранения, то при лейтенанте приходилось давиться холодной, а то и вовсе сырой кониной. А ведь та нередко была изрядно подтухшей, так что срались часто. Не ссорились, а просто… буквально. При этом, если сержант Флемминг всё понимал и лишь приказывал закапывать на глубину пары лопат эти… симптомы, то Чейз запрещал гадить вне выгребных ям, коих было четыре на шестьсот человек. От чего гадить, разумеется, не переставали, ибо это желание бывает посильнее приказов, пусть бы даже и целого полковника, а вот наказаний, в том числе и телесных, получали изрядно. И по морде случалось, и по спине, кулаком, сапогом или витисом. Крепкая такая палка, для воспитания, — пояснил он, хотя, разумеется, оба слушателя с вопросом были знакомы. — И вот, во время отражения очередной атаки, когда бойцов уже оставалось поменьше, а дерьма в окопах побольше — ротный пал. Бесславно обделавшись вне выгребных ям, с глубокой вмятиной на затылке. Кто знает, может даже полученной от врага. Хотя, насколько я могу судить, в тот раз небесные так далеко ещё не забирались. — Эйден чуть помолчал, припоминая детали. — Дядюшка Флемминг, правда, тоже не дожил до «победы». Его насквозь пробило рыцарским копьём. Однако из самой толчеи сержанта вынесли любящие солдаты, напоив перед смертью дефицитной водой и прикопав честь по чести, на положенные два метра. В таком месте, где наверняка не было говна. И даже камушками прикрыли, вроде как от падальщиков, но я сам старался, выбирал так, чтобы и покрасивее было.

Проснувшись в сушилах, прямо под крышей амбара, Кьяра некоторое время растерянно моргала, пытаясь припомнить, где же находится. Прошлогоднее сено было сухим и колким, при попытке почесаться, травяная труха посыпалась сквозь щели в дощатом настиле, чуть кружась и вращаясь, на утоптанный земляной пол с редкими следами навоза. Она проследила за полётом этой колючей пыли, чувствуя, как жжение в ссадинах возвращается. Оглядела содранные ладони и локти, удивляясь, что всё же смогла забраться сюда без лестницы, по бочкам и ящикам, да ещё впотьмах. С трудом сглотнула. Пересохшее горло болело, язык высох и распух, левая сторона лица непривычно немела.

Кьяра аккуратно, кончиками пальцев, ощупала скулу и щёку, разбитые губы, потёрла слезящиеся от пыли глаза. С трудом ворочая языком — прошлась по развороченным дёснам, считая пустые лунки. Раз, два, три… четыре. Слева не хватало четырёх зубов. Их осколки порезали щёку изнутри, ту раздуло, и она будто держала во рту здоровенную сливу.

Вчера девушке не повезло. Её спелую, чувственную красоту оценили не те люди. Началось всё привычно, с жадных взглядов и восторженных комплиментов, потом были щедрые угощения, заверения в любви и звонкие монеты. Потом настойчивость, грубость, обескураживающая жестокость. Она еле унесла ноги, уже многократно изнасилованная и избитая. Бежать домой, к мужу, Кьяра страшилась. И не знала, чего боится больше. Того, что угрюмый простак наконец догадается о лёгких нравах супруги, и таки прибьёт её окончательно, или, что взглянув на неё такую, изувеченную и опозоренную, сам скривится в омерзении.