Чтение онлайн

Однако Олеся всегда считала Стаса и его мать врагами, обвиняла в том, что они настраивают ребенка против нее, что, конечно же, было абсолютной ерундой.

— Моя карьера тут ни при чем. Я не хочу выскакивать замуж за первого встречного и потом всю жизнь мучиться бок о бок с нелюбимым человеком. А уж рожать ребенка, просто «чтобы как у всех», и заставлять его тоже жить в атмосфере нелюбви считаю аморальным, ясно? — холодно отрезала Анфиса, абсолютно не надеясь на сестринское понимание.

— Ну-ну… — снимая с волос полотенце, насмешливо протянула Олеся. — А я, значит, такая вся аморальная, родила и решила не становиться домашней клушей, как Стасик ваш обожаемый хотел?

Анфиса повернулась к сестре и пристально посмотрела ей в лицо:

— Давай так. Папа с мамой тебя замуж не выпихивали в восемнадцать лет, когда уже причина этого мероприятия была слишком очевидна. Ну, не хотела ты в медицинский идти — ладно, они ведь и не настаивали, ты могла любую другую специальность выбрать. Но ты же предпочла гулять, веселиться и к ЕГЭ так подготовиться, что еле-еле минимум набрала, чтобы аттестат дали. — При этих словах сестра сморщила нос, но ничего не сказала, продолжая сосредоточенно втирать в волосы какое-то желтоватое масло. — Так мало тебе этого было, ты решила, что семья тебя морально подавляет и ограничивает, потому решила освободиться и выйти замуж. Родители, заметь, и тут тебе не помешали. А потом оказалось, что собственная семья еще большая кабала, да? Раньше папа не разрешал гулять, а теперь муж? И ребенок этот еще — пеленки, бутылочки, болезни, бессонные ночи, да? А тебе вдруг саморазвития захотелось!

Анфиса задохнулась от душившего ее возмущения. Все это давно копилось у нее внутри, всякий раз, когда она забирала маленького Антона к себе и проводила с ним выходные. Мальчик был очень похож на Олесю, унаследовав от отца только густые светлые волосы, непослушным ежиком топорщившиеся на макушке точно так же, как у Стаса. И, глядя в его большие серые глаза, Анфиса всякий раз видела сестру и не могла понять, как Олеся смогла просто взять и уехать, оставив двухлетнего малыша на попечении отца и родственников.

— Неужели ты никогда не думала о том, как он здесь, а? — устало спросила она, глядя, как сестра сосредоточенно водит расческой по длинным волосам, словно сейчас ничего более важного в ее жизни не существует. — Стас отличный отец, но Антону нужна была мать.

— И поверь, теперь он оценит то, что я сделала, — сказала наконец Олеся, откладывая расческу. — Лучше бы ему было рядом с матерью, которая несчастна? Сама же говоришь…

— Ты даже не поняла, о чем я, — со вздохом перебила Анфиса. — Все, хватит, а то мама услышит и расстроится.

— То есть меня обидеть ты не побоялась?

— Мне вообще все равно, как ты на это реагируешь. А у мамы год назад был инфаркт, и я не хочу, чтобы это случилось снова.

— Инфаркт? — округлив глаза, переспросила сестра. — А почему я ничего не знаю?

— Может, потому, что звонишь ей раз в полгода?

— Но… я ведь с тобой разговаривала как раз год назад… почему ты не сказала?

— Потому что, едва я начала, ты перебила и сказала, что тебе нужно бежать в магазин и купить какие-то сладости к приходу твоего мужа. Я ничего не имею против Хиро… но ты слишком стремишься стать частью его семьи, задвинув в дальний угол собственную, Олеся. Наверное, это неплохо, но нельзя игнорировать проблемы людей, которые тебя родили и воспитали как-никак.

Олеся прекратила терзать волосы, выпрямилась и с вызовом посмотрела на сестру:

— Так принято в той стране, где я теперь живу! Принято ставить мужчину выше всего остального, ясно? И если Хиро любит конфеты, я в лепешку расшибусь, но к его приходу добуду именно те, что ему нравятся!

— Ну конечно, — кивнула Анфиса, в душе уже ругая себя за этот совершенно напрасно затеянный разговор. — Даже если при этом твою собственную мать увозит кардиобригада. В конце концов — ну, подумаешь, пожилая женщина, правда? А вот Хиро без конфет умрет. Хватит, Олеся, я не хочу больше об этом говорить. — Анфиса выставила вперед руку, словно защищаясь от готовых сорваться с губ сестры слов. — Я напрасно вообще подняла эту тему, мне пора понять и принять то, что у наших родителей есть только я. А ты живи так, как тебе удобно. Ведь ты всегда именно так и поступала.

Она развернулась и протиснулась мимо сестры к выходу, закрыла за собой дверь, зажмурилась и сделала пару вдохов и выдохов, чтобы прийти в равновесие. Ей очень не хотелось расстраивать мать, потому что за то время, что Олеся пробудет здесь, таких стычек предстоит еще множество, и, может, хотя бы в первый день стоит сдержаться и быть умнее.

«Ну вот опять — быть умнее, потому что я старше, — с горечью подумала Анфиса. — С самого детства я делаю так, потому что именно так меня воспитали. Я уступаю, оправдываю, беру на себя ее вину, заступаюсь — ну, до каких пор я буду делать это? Человек живет в свое удовольствие, так, как считает нужным, и совершенно не принимает во внимание чувства и потребности окружающих. Ее даже родители не интересуют — лишь бы Хиро без конфет не остался… Тьфу… Ну вот на него-то я за что так раздражаюсь? Он как раз не должен думать о наших родителях — а вот Олеська должна, черт ее возьми! Хоть иногда!»

Допросить Юрия Санникова перед отправкой в Москву ей не дали. Врач сослался на плохое состояние подследственного, даже прислал какую-то справку, но у Полины сложилось четкое убеждение — следствию мешают, и мешают откуда-то сверху, и этот могущественный некто имеет прямое отношение именно к Юрию Санникову, потому что с остальными подследственными она работала спокойно и без всяких проволочек, хоть и с разной степенью успеха.

Светлана Котельникова на допросах молчала, глядя в стену мимо головы Полины, никак не реагировала на ее вопросы, и за все время Каргополова услышала от нее только по две фразы каждый раз — «добрый день» и «до свидания».

Екатерина Огнивцева, наоборот, была довольно разговорчива, изо всех сил старалась продемонстрировать свою готовность сотрудничать, но информации, к сожалению, от нее Полина тоже получила не так много. Екатерина действительно лишь иногда помогала сбывать добытое из фур и не была посвящена ни в какие планы.

Молодой Даниил Куличенков тоже был мало чем полезен, кроме того, что успел рассказать Полине сразу после задержания. Он, похоже, в камере осмыслил все, что натворил, и теперь старался говорить как можно аккуратнее и только о себе. Это навело Полину на мысль, что кто-то подсказал ему такую манеру поведения — не топить остальных и честно говорить о своем, потому что лично он никого не убил, хотя и стрелял.

«Надо выяснить, кто приходит к нему, кроме адвоката, — сделала она пометку в ежедневнике после очередного допроса Куличенкова. — Да и адвоката тоже бы проверить, я такую фамилию не слышала никогда, он, похоже, не местный».

Его отец, Михаил Михайлович Куличенков, тоже был не особо разговорчив, хотя своей вины не отрицал и о совершенном говорил спокойно, без эмоций, как о будничной работе. Он произвел на Полину впечатление очень жесткого, даже жестокого человека, и она не сомневалась в правдивости слов его сына о постоянных побоях и унижениях.

— Вам не бывает страшно? — спросила она однажды, когда Куличенков все с тем же равнодушием обстоятельно рассказал об очередном эпизоде.

— А чего мне бояться? — точно так же равнодушно переспросил он. — Суда? Ну, больше максимального не дадут. И на зонах люди живут.

— Я не об этом. Вы ведь сыну жизнь сломали, не думали об этом?

— А чем он лучше меня? Что мне, то и ему, куда сыну без отца? На что он еще годен? Учиться не захотел, мозгов, видно, не хватило, работать тоже не рвался, а я что, содержать его должен? А потом еще телку какую притащит, детей наделает — и тоже я их всех тащить на горбу буду? Нет уж! Сам себе обеспечь.