Чтение онлайн

– А то, што боюсь як бы дитенок цельный день не йдамши быв.

Молодайка в ответ только поправила, накинутый на плечи, черно-кремовый платок.

Песик, оставшись без компаньона, что-то поискал в траве, потом поднял голову, принюхался и засеменил в сторону Степана. Соображать нужно было быстро, обнаруживать себя категорически не следовало, значит, выход оставался только один – вверх на дерево. Степан быстро и ловко взлетел на ольху, благо, старое дерево имело самую нижнюю ветку, за которую можно было, подпрыгнув, ухватится руками, а дальше оставалось только забраться повыше и спрятаться в густой зелени листвы.

Собачонка заливисто лаяла, бегала вокруг ольхи, чуя чужого.

– Боська, ты чаго? – из ворот показалась кудлатая голова Асипа.

– Та белок зузнов гоняе, – буркнула, возвращающаяся домой, старуха.

– А ну ходи сюды, халапут. Место! – повелительно потребовал хозяин. Боська, гавкнув для приличия еще пару раз, и, задрав заднюю лапу возле ольхи, как и полагается любой приличной собаке, радостно пыля, скрылся за воротами.

Новая наблюдательная точка оказалась гораздо информативнее предыдущей. Отсюда хорошо просматривались не только дома, но и внутренние дворы усадьб со всеми хозяйственными постройками, а за дворами открывалось поле, большей частью засеянное пшеницей, меньшей – засаженное картошкой. За полем был широкий луг, за которым угадывалась речушка, а за ней – снова лес. На лугу острым крестьянским зрением Степан разглядел пасущуюся лошадь, несколько коров и телят, небольшой гурт овец. Все это говорило о зажиточности местных обитателей, которых, по причине их лесной удаленности, советы так и не успели до начала войны загнать в колхоз. Сейчас Степан им откровенно позавидовал.

Сидя на ольхе, время от времени меняя позу, чтоб не затекали ноги и руки, он продолжал мотать на ус, делая верные умозаключения: молодая породистая баба была невесткой старухи, которая явно переживала за своего сыночка. Дед, выбрасывавший навоз, значит, приходится старухе – мужем, а молодайке – свекром. Так, расклад становился ясным – в центральной, наиболее обжитой, усадьбе живут отец с матерью, а в дальней, что поновее, – сын с невесткой. И этот самый сын, как следовало из подслушанного разговора, в котором мелькали слова «мендатура» и «структировать», определенно служил в полиции. Да, и вообще, по всему, что пока успел приметить Степан, жили здесь злостные куркули, а для таких красноармеец – первый враг, а в немцах они видят избавителей. И это означало, что рассчитывать на помощь здешних хуторян не приходится.

Оставался открытым вопрос: кто обитает в самом ближнем к Степану дворе? Это был не очень большой, зато самый новый из домов хутора. То, что кто-то там живет было несомненно; во дворе сушилось белье, в основном – детские пеленки. Кроме того, два или три раза из открытого, но плотно занавешенного окна доносился плач грудного ребенка. Потом Степан увидел, как какая-то изящная рука, явно женская, затворила окно изнутри. Чуть позже во двор вышла молодая женщина с распущенными волосами и в белой ночной рубашке, донесся тонкий голос, несколько раз повторивший «тива-тива», тут же десяток гулявших возле дома пестрых куриц во главе с красавцем-петухом бросились к специально оставленной для них дыре в заборе. Покормив кур, женщина зашла в сарай, потом вышла, прижимая к груди несколько куриных яиц, голова была опущена, поэтому с такого расстояния, да еще с высоты, Степан не мог рассмотреть, красива она или нет, но сразу было понятно, что та – первая, с ведрами, была намного фигуристее и осанистей. Занеся яйца в дом, хозяйка снова вышла во двор, сняла с веревки несколько пеленок, и снова скрылась, больше не появляясь.

***

Вскочив в осинник, беглецы запрыгали по лесу, раня босые ноги о сучья валежника. Вот так переменчива судьба, еще пять минут назад, казалось, в руки плывет все – и гражданская одежда, и сподручное оружие, и скорый транспорт, и надежный документ, не говоря уже о запасе продовольствия, а вышло воно как – босиком без всякого оружия по ночному лесу. И как бы погони не было, сейчас не досчитаются двух человек, и бросятся вслед. Действительно, почти тут же раздался какой-то шум со стороны хутора, Степан с Федором в ответ только прибавили прыти. Однако ж, полицаи, решив, что четверо захваченных красноармейцев, а главное – комиссар-жид, и так богатый улов, искать пару сбежавших бойцов не стали.

Остановились, чтобы перевести дух, только через час; упали в холодную росную траву.

– Что делать-то теперя будем? – прервал молчание Федор.

– Что делать, что делать, снимать штаны и бегать.

– А чем же тебе в штанах бегать не нравится?

– Я вот думаю, – каким-то изменившимся голосом произнес Степан, – говорят комиссары, что Бога нет, а он, все ж таки, есть.

– Определенно есть, – согласился Федор.

– Вот ты посуди сам, – продолжал свою мысль Степан, – вот пролежали б мы в баньке с пяток минут подоле, или полицаи приехали б чуток раньше. И все, сидели б мы сейчас не в лесу под колючей елочкой, а в лагере для пленных за колючей проволокой.

– Да-а…, – согласился с другом Федор, – энто так, а вот все равно мы в чужом лесу, без жратвы, без оружия и даже без обувки. Так что, может, он нас ночью-то и спас, только чтоб днем нас те же самые полицаи и повязали.

– Нет, – решительно отрезал Степан, даже сел при этом, – я твердо решил до Еловки дойти, чтоб не случилось.

– Не загадывай, Степка, – гиблое дело. Случиться-то как раз всякое может, да и сдохнуть по дороге еще до хрена возможностей представится.

– Вот ты и сдыхай!

– Нет, брат, мне тоже в Еловку надо, – не согласился с таким «предложением» Федор, и тут же больно уколол друга: – Меня там, ох, как ждут!

На это Степан ничего отвечать не стал – возразить было нечего, а соглашаться с этим утверждением ему совершенно не хотелось.

***

После разговора с невесткой, старуха в платке вернулась в свой дом, потом, держа в руках что-то, завернутое в полотенце, через калитку, которая за сараями соединяла соседние дворы, проникла во двор, за которым особенно пристально наблюдал Степан, поднялась на крыльцо и скрылась в доме. Через полчаса она вышла. И все, других проявлений жизни обитателей крайнего дома отмечено не было.

Степан, сопоставляя все увиденное, делал выводы: в крайней хате живет молодая баба, дите у нее малое совсем; баба эта либо больная, либо еще от родов не оправившаяся, потому как сидит все время в доме, а старуха, которая ей может тоже свекровь, а может и мать, поесть носила. Мужик у этой бабы есть, продолжал анализировать Степан, потому как, если б не было, мать бы ее с малым дитем в свой дом забрала бы, однако ж, мужика этого не видать, дома его сейчас нет. Где ж он может быть? Вот у той, что по воду ходила, известно где – в «мендатуре», стало быть, этот там же, тоже – полицай.

«Да, это я удачно вышел, – подумал Степан, – прям на осиное гнездо. С этими не договоришься». Он зло сплюнул. План, который он изначально имел – договориться полюбовно, чтоб его накормили, снабдили крестьянской одеждой, едой, возможно обрезом с патронами, а взамен забрали раненого Федьку, с которым пусть делают, что хотят – не годился. Придется, как он и обещал Федору, «раскулачивать». Вопрос только: кого и как? Оставалось сидеть в засаде и наблюдать. Нужно дождаться, когда вернутся молодые мужики-полицаи, прицениться к ним, что из себя представляют, а потом уже выбирать, в какой двор идти. «А, может так оно и лучше, – рассудил Степан, – все одно, без греха из этой передряги мне не выбраться, зато можно сразу завладеть всем, на что рассчитывал, да еще и документом полицейским, и бричкой с лошадью, может, и деньги германские у них есть».

О Федоре, оставленном в березняке, Степан сейчас не думал, все равно, до ночи надо ждать, да и не хотелось ему сейчас навещать Федьку. Ведь тот сразу догадается, что здесь не все чисто, и поймет, что для него уже шансов никаких нет. Конечно, можно его, покалеченного успокоить, главное, винтарь отобрать сразу, чтоб надурить не успел, а потом и придушить, чтоб не шумел. Но, уже решившись в душе своей на бандитство против чужих, незнакомых ему людей, оправдывая его справедливым желанием выжить, Степан не был готов брать на душу жизнь знакомого ему с детства человека, пусть соперника, но своего. Оставить его в лесу, отдать тем, кто, может быть, сдаст немцам, это – может быть, а вот самому…, нет, на это решиться Степан не мог. Много раз уже порывался он избавиться от Федора, но все откладывал этот момент, понимая, что, сотворив однажды этот поступок, уже не сможет он оставаться тем же Степаном, что и раньше, что наступит момент взглянуть в бездонные глаза Зойки, и, как бы она не догадалась, что он причастен к гибели своего друга. Эх, прибрал бы Господь Федьку, чтоб похоронить самому, да место запомнить, так бы было лучше всего.