Чужой 1917 год
Шрифт:
Обстрелы различной степени интенсивности беспокоили нас весь день.
Ближе к вечеру наступила блаженная тишина. Снова слышно обычные мирные звуки. Где-то чирикнула птица. Ветер шумит в кронах деревьев. Радуясь приближающемуся закату, застрекотали цикады.
Через нашу позицию потянулся куцый людской ручеек: саперы, навьюченные шанцевым и плотницким инструментом, досками и прочим материалом начинают готовиться к ночной работе. Это гренадеры по ночам спят, за исключением тех, кто на посту, а для саперов ночь — самая горячая пора.
За нашими спинами, в низине за третьей траншеей, сложены бревна, колья, пустые мешки, собранные рогатки, обтянутые колючей проволокой и сама проволока в мотках на деревянных коромыслах.
На наш наблюдательный пункт заявился старший унтер-офицер Матюшкин — командир саперного взвода. Суровый неразговорчивый мужик лет сорока с усталыми глазами.
— Здравия желаю, вашбродь!
— Чего тебе, Матюшкин?
— Дозвольте, вашбродь, осмотреться в биноклю! Надобно глянуть, где минометные дворики строить.
— Зачем нам еще минометные дворики? У нас минометов-то полдюжины всего?
— Дык, вашбродь, два часа как прибыли две траншейно-минометные команды. Велено позиции оборудовать!
— Ну, осмотрись! Карпин, дай ему бинокль!
Забрав у ефрейтора-наблюдателя искомый прибор, Матюшкин принялся внимательно оглядывать передовые позиции, время от времени, задумчиво хмыкая и агакая.
Я, между тем, переваривал принесенную сапером новость.
Траншейно-минометная команда — это считай батарея. Шесть стволов. И в обороне они будут не лишними.
Нам бы еще парочка пулеметов не помешала. А то в первой линии, которую сейчас занимает двенадцатая рота, три станкача. Один в первой траншее и два во второй. Еще один 'Максим' в резерве на нашей позиции.
Реалии таковы, что основная тяжесть обстрела перед атакой будет на первой траншее. В это время в ней остаются только наблюдатели и один пулеметный расчет в надежном убежище. Личный состав отходит во вторую траншею, а после переноса противником заградительного огня или сигнала к атаке, все перемещаются обратно в первую.
Соответственно распределяются и главные огневые средства.
В довесок к пулеметам, на участке обороны каждой роты есть несколько позиций для траншейных 47-миллиметровок Гочкиса.
В принципе неплохо, если учитывать ручные пулеметы в каждом взводе и автоматы у офицеров и унтеров.
Но запас карман не тянет!
Кстати о запасе! У хозяйственного меня есть еще и трофейный немецкий МГ-08, на всякий пожарный случай.
'Последний довод короля', так сказать.
От раздумий меня отвлекает голос Матюшкина:
— Спасибочки вам! — с этими словами он возвратил бинокль наблюдателю и повернулся ко мне. — Разрешите идти?
— Иди!
Утро добрым не бывает!
И быть не может! Особенно когда оно начинается с ураганного обстрела.
Я и так не спал полночи, слушая стук топоров и матюки саперов и минометчиков. А теперь еще и это.
Грохот стоял неимоверный. Судя по звуку, по нам лупили, кроме давешней батареи шестидюймовок, еще и легкие 105-миллиметровые гаубицы и полевые 77-милиметровки в придачу.
Земля ходила ходуном. Между потолочных досок блиндажа то и дело сыпалась земля.
Круто они за нас взялись!
В мой закуток заглянул Казимирский:
— Подъем, барон!
— Уже, Казимир Казимирович. Такую побудку не проспишь!
— Я — на наблюдательный пункт! А вы идите к телефонистам и будьте наготове!
— Слушаюсь.
Ротный выскочил наружу, а я намотал портянки и стал натягивать сапоги.
В блиндаж ввалился Савка:
— Здравия желаю, вашбродь!
— Где Жигун с Палатовым?
— Туточки, вашбродь в траншее под навесом расположились!
— Савка, хватай все это, — я махнул рукой на полевую амуницию, сложенную в углу. — И за мной!
Кое-как затянув ремни, я схватил чехол с автоматом, подсумок с магазинами и, нахлобучив каску, выбежал наружу. Некогда мне всю эту хренотень на себе развешивать!
Пробежав по ходу сообщения, скатился в блиндаж узла связи. Савка ссыпался по ступенькам следом за мной.
Наш телефонист младший унтер-офицер Токмаков, надсаживаясь, орал в трубку:
— Да! Да! Слушаюсь. Будет исполнено! — увидев меня, он радостно вскочил и сунул трубку мне. — Вас, вашбродь! Командир батальона!
— Алло! Прапорщик фон Аш у аппарата!
— Барон! Роту 'в ружье'! Готовиться к отражению немецкой атаки! — захрипела мембрана голосом капитана Берга.
— Слушаюсь!
— Где командир роты?
— На наблюдательном пункте!
— Хорошо! Будьте у телефона! И храни вас Господь! — в трубке что-то щелкнуло, и комбат отключился.
— Сидим! Ждем! — сообщил я Савке раскладывающему мое барахло на скамейке. — Вестовых ко мне!
Мой ординарец метнулся к выходу и спустя минуту вернулся уже в сопровождении наших 'бегунков'.
— Здеся мы, вашбродь!
— Жигун, давай, мухой, по взводам! Гренадерам 'в ружье'! Готовиться к отражению атаки! Палатов — на наблюдательный пункт к командиру роты. Доложишь, что звонил капитан Берг. Приказал 'в ружье'!
— Слушаюсь!
— Бего-о-ом!
Даже не оглянувшись вслед выскочившему вестовому, я стянул с плеч ремни, расстегнул пояс и стал навешивать на себя всю причитающуюся мне фигню, от лопатки до противогаза.
Если все пойдет не очень хорошо, то наш черед наступит уже скоро…
* * *
Из нашей вечной экономии, помноженной на лень и раздолбайство, телефонная связь на НП резервной позиции отсутствовала. Поэтому сообщались мы с Казимирским исключительно через вестовых.
Первым вернулся Палатов. Ввалившись в блиндаж, он сперва принялся отряхиваться от запорошившей его земли, и только потом, приложив ладонь к каске, доложил.
— Так что, вашбродь, господин поручик велел вам сказать, мол 'От телефона ни ногой'. А ежели прикажут 'Вперед', то, стало быть, по свистку, бросать пункт связи к чертовой матери и вместе со всеми — вперед идтить сам-первый'.