Чтение онлайн

— Нет, что бы между вами двумя ни происходило, я не хочу иметь к этому никакого отношения.

Вернувшись внутрь, Даниэл пошёл было взять цистру, но Лэйла заговорила с ним:

— Ты — Тирион, дичок.

Он бросил на неё взгляд. Симметрия её лица лишь слегка нарушалась кривизной её носа. Тот был когда-то сломан, но, с другой стороны, так было практически у всех людей в Эллентрэа. Редко у кого из них был идеальный нос.

— Так меня назвали, — сказал Даниэл.

— Говорят, у тебя больше двухсот убийств на арене, — сказала она, облизнув губы.

— Сейчас уже гораздо больше, — сказал он ей. Прежде чем она смогла спросить что-то ещё, Даниэл начал играть — его уже начало раздражать то, как она держалась. Лэйла замолчала, её лицо замерло, пока её уши силились понять то, что слышали.

Гарлин тихо засмеялся над её изумлением, и помог ей сесть, пока Даниэл играл.

Они слушали почти час, прежде чем уйти. По правде говоря, они пытались сделать кое-что ещё, и Даниэл был вынужден попросить их уйти, не желая становиться свидетелем их связи.

Прошли месяцы, и в жизни Даниэла установился новый порядок. На арене он теперь встречался не менее чем с тремя противниками, и уже смотрел в будущее, пытаясь придумать, как разобраться с четырьмя, когда Ши'Хар в конце концов решат, что трое — уже слишком легко для него.

Даниэл уже понял, что большинство человеческих магов Эллентрэа были гораздо слабее его, в плане общей силы. Если его оставляли в покое, он мог убить их в любом количестве, если ему давали возможность превратить внутреннюю часть арены в ураган. Проблема заключалась в том, чтобы защищаться в течение необходимого для этого времени. Против двух он мог позволить себе такое, начертив круг. Однако троих было достаточно, чтобы стать для него угрозой, если он не выделял значительную часть силы на свою защиту. Четверо… это число вполне могло стать для него переломным.

Гарлин и его новая подруга Лэйла плохо хранили его тайну. С каждым проходившим месяцем всё больше надзирателей являлись послушать музыку Даниэла. Число посетителей росло, и к тому времени, как миновал год, дошло до того, что Даниэл был вынужден стоять снаружи и играть для толпы надзирателей каждый вечер.

Многие из них предлагали ему «услуги» за личные песни, но Даниэл отвергал их поползновения. Он уже давно усвоил, что поскольку люди Эллентрэа не имели никакой собственности или других средств обмена, они использовали секс почти как деньги.

Те, у кого было немного власти, например — надзиратели, часто злоупотребляли безымянными слугами, вроде Амары, заставляя их предоставлять услуги даром. Обменивались они лишь с другими надзирателями, или с людьми вроде Даниэла, считавшимися слишком опасными, чтобы их можно было попытаться принудить угрозами. Безымянные также обменивались между собой, и иногда — с теми, кого выбирали для боёв на аренах.

В этой системе равный обмен получался лишь между людьми, обладавшими сходным количеством власти, и на всех её уровнях участники злоупотребляли теми, кто находился ниже них в этой иерархии.

Чем больше Даниэл узнавал, тем больше он разочаровывался, и несмотря на то, что получал много предложений, он отказывал всем кроме Амары. У него всё ещё были слабости, и хотя она отказывалась признаваться в каких-либо чувствах, Даниэл притворялся, что глубоко внутри он ей каким-то образом небезразличен. Люди Эллентрэа были жестоко честны, а Даниэлу нужно было лгать самому себе, чтобы не сойти с ума. Самообман в плане его отношений с Амарой был единственным, что не давало ему расклеиться.

Сны продолжали беспокоить его по ночам, но уже не так часто. Он пробыл рабом Ши'Хар уже более четырёх лет, и прежняя жизнь казалась ему как никогда далёкой. Тем не менее, порой он просыпался, один, в темноте, в слезах, с истаивающим перед его внутренним взором видением зелёных глаз.

Я ненадолго приостановился, видя странные выражения на лицах Мойры и Мэттью.

— Что? — прямо спросил я.

— Ты знаешь, что, — подсказала Мойра, а Мэттью кивнул.

Я довольно таки увлёкся своим рассказом, заново переживая события жизни Даниэла Тэнника, и пересказывая их, не тратя особо времени на то, чтобы их редактировать, или обдумывать напрямую. Я потратил некоторое время, пересматривая последние полчаса.

— О, — внезапно сказал я, прежде чем добавить хлипкое оправдание: — То были иные времена.

Мэттью по-заговорщицки осклабился:

— Не думаю, что Мама хотела бы, чтобы ты рассказывал нам о некоторых из этих… вещей. — Язык его тела указывал на то, что тайный сговор полностью его устраивал.

Его сестра была не настолько готова стать соучастницей:

— Эти люди были отвратительны.

Её тон заставил меня задержаться, поскольку она, похоже, упустила кое-какие важные уроки.

— Сомнения нет, они вели убогое, почти животное существование, но тебе следует помнить о том, что особого выбора у них не было.

— Никто не заставлял их всё это делать, — возразила она.

— Как думаешь, что бы ты делала, если бы выросла в загоне, была вынуждена драться с другими детьми каждый день просто за еду, без защищающих и любящих тебя родителей, и не имея никого, кому бы ты могла доверять? Как бы ты мыслила, если бы не получила образования? Ты видела, какими жестокими могут быть дети, особенно друг к другу. Представь, что было бы, если бы они были никем не ограничены и предоставлены сами себе. Представь, что тебя бы били и мучили те, кто старше и сильнее.

На лице Мойры отразилась боль.

Однако я не смягчился:

— А теперь представь, что когда ты наконец достигла того, что считала «взрослостью», почтенного возраста двенадцати лет, и тебя вынудили сражаться, и убить другого ребёнка. Твоё вступление во взрослую жизнь — вынудить тебя убить, или быть убитой, и принуждают тебя к этому единственные существа, которых ты могла считать авторитетами в своей жизни. Единственная причина, по которой они не были более зверскими и грубыми, заключалась в том, что наиболее безумные и скотские из них имели тенденцию умирать в более юном возрасте.

— Это всё равно ужасно, — объявила она.

— Согласен, — сказал я ей. — Просто помни, что эти люди — наши предки. Мы ведём свой род напрямую от них, переживших те времена. Прошло лишь несколько тысяч лет, и мы в момент рождения не отличаемся от них по своей природе. Однако у нас есть одно большое преимущество.

Линаралла выбрала этот момент, чтобы вставить слово:

— И какое оно?

Мы с детьми находили ответ на этот вопрос очевидным, особенно после произнесённой мною речи, но полученного Линараллой при рождении опыта не хватало, чтобы понять.