Чтение онлайн

В "учебке" разведчики из спецназа рассказывали романтические истории. Тоже хотелось быть сильным, как они. Ничего не бояться. Наверное, я живу с комплексом неполноценности: люблю музыку, книги, а тоже хотел бы ворваться в кишлак, перерезать всем горло и легко, с бровадой хвастаться после. Но я помню другое... Как испытал панический страх... Ехали... Начался обстрел... Машины остановились... Команда: "Занять оборону!" Стали спрыгивать... Я встал... А на мое место подвинулся другой... Граната прямо в него... Чувствую, что лечу с машины плашмя... Медленно опускаюсь, как в мультике... А кусок чужого тела быстрее меня падают... Я лечу почему-то медленнее... Сознание все это фиксирует, вот что странно... Так, наверное, можно и свою смерь запомнить, проследить... Забавно... Упал... Как каракатица сползаю в арык... Лег и поднял вверх раненую руку... Потом выяснилось, что был ранен легко... Но я держал руку и не двигался...

Нет, сильного человека из меня не получилось... Такого, чтобы ворваться в кишлак, перерезать кому-то горло... Через год я попал в госпиталь... Из-за дистрофии... Во взводе я оказался один "молодой", десять "дедов" и я один "молодой"... Спал три часа в сутки... За всех мыл посуду, заготовлял дрова, убирал территорию... Носил воду... Метров двадцать до реки... Иду утром, чувствую: не надо идти, там мина... Но так боялся, что меня снова изобьют... Проснулся: воды нет, умыться нечем... И я пошел и подорвался... Но подорвался, слава Богу, на сигнальной мне... Ракета поднялась, осветила... Упал, посидел... Пополз дальше... Хотя бы ведро воды. Даже зубы почистить нечем... Разбираться не станут, будут бить. За год из нормального парня я превратился в дистрофика, не мог без медсестры пройти через палату обливался потом. Вернулся в часть, снова начали бить. Так били, что повредили ногу, пришлось делать операцию. В госпитале наведался ко мне комбат:

– Кто бил?

Били ночью, но я все равно знал, кто бил. А признаться нельзя, стану стукачом. Это был закон, который нельзя нарушать.

– Чего молчишь? Скажи кто, под трибунал эту сволочь отправлю...

Я молчал. Власть извне была бессильна перед властью внутри солдатской жизни, именно эти внутренние законы решали мою судьбу. Те, кто пытался им противостоять, всегда терпели поражение. Я это видел... Я в свою судьбу не вмешивался... В конце службы сам пытался кого-то бить... У меня не получалось... "Дедовщина" не зависит от человека, ее диктует чувство стада. Сначала тебя бьют, потом ты должен бить. От дембелей я скрывал, что не могу бить. Меня бы презирали - и те, кого бьют, и те, кто бьет. Приехал домой, пришел в военкомат, а к ним цинковый гроб привезли... Это был наш старший лейтенант... В похоронке написано: "Погиб при исполнении интернационального долга". А я в ту минуту вспомнил, как он напьется, идет по коридору и разбивает дневальным челюсти... Раз в неделю так развлекался... Не спрячешься, зубами плевать будешь... Человека в человеке немного - вот что я понял на войне. Нечего есть - он жестокий. Ему самому плохо - он жестокий. Так сколько же в нем человека? Один только раз сходил на кладбище... На плитах: "геройски погиб", "проявил мужество и отвагу", "исполнил воинский долг". Были, конечно, герои, если слово "герой" брать в узком смысле, например, в условиях боя: прикрыл собой друга, вынес раненого командира в безопасное место... Но я знаю, что один у нас наркотиками отравился, другого застрелил часовой, когда он лез в пищевой склад... Мы все лазили в склад... Мечта - сгущенка с печеньем. Но вы же об этом не напишете, обязательно вычеркнете. Никто не скажет. что там, под землей, лежит, какая правда. Живым - ордена, мертвым - легенды, - всем хорошо.

Война эта была, как здешняя жизнь, - совсем не такая, как в книжках читал. Слава Богу, у меня другой мир, он закрыл тот. Мир книг, музыки. Он меня спас. Не там, а здесь стал разбираться, где я был, что со мной было. Но думаю об этом один, не хочу а "афганские" клубы. Не представляю, чтобы я пошел в школу и рассказывал о войне, о том, как из меня, еще несформированного человека, лепили не убийцу, а что-то такое, что хотело бы только есть и спать. Я ненавижу "афганцев". Их клубы похожи на армию. Те же армейские штучки: нам металлисты не нравятся - пойдем, ребята, набьем им морду. Это тот кусок моей жизни, от которого хочу отделиться, а не слиться с ним. У нас очень жестокое общество, раньше я этого не замечал.

Однажды в госпитале мы наворовали феназепама... Его применяют при лечении душевнобольных... По одной-две таблетки... Кто съел десять, кто двадцать... В три часа ночи одни пошли на кухню посуду мыть... А она была чистая... Другие сидели и мрачно играли в карты... Третий нужду справлял на подушке... Полный абсурд... Медсестра в ужасе убежала... Вызвала караул...

Так эта вся война осталась у меня в памяти... Полный абсурд..."

Рядовой, оператор-наводчик.

"Родила двойню, два мальчика, и Коля один у меня от этой двойни остался. До восемнадцати лет, до совершеннолетия, пока не пришла повестка в армию, стоял на учете в Институте охраны материнства. разве таких солдат надо было в Афганистан посылать? Правильно меня соседка укоряла: "Не могла собрать пару тысяч и дать взятку?" Кто-то дал и спас сына. А моего вместо него отправили. А я не понимала, что деньгами надо спасать сына, я его душой спасала.

Приехала к нему на присягу. Вижу: не готов он для войны, растерян. Мы с ним всегда были откровенны:

– Ты не готов, Коля. Буду просить за тебя.

– Мама, не хлопочи и не унижайся. Ты думаешь, это кого-то тронет, что я не готов? Кто здесь на эти вещи обращает внимание?

Все-таки добилась приема у командира батальона. Стала просить:

– Сын у меня единственный... Если что-то случится, я не смогу жить... А он не готов... Вижу: не готов...

Он с участием отнесся:

– Обратитесь в свой военкомат. Если мне пришлют официальную бумагу, я его в Союзе распределю.

Самолет прилетел ночью, а в девять утра я уже прибежала в военкомат. Военком у нас товарищ Горячев. Он сидит, разговаривает по телефону. Я стою...

– Что у вас?

Рассказываю. Тут звонок. Он берет трубку, а мне:

– Никаких бумаг писать не буду.

Умоляю, на колени становлюсь. Готова руки ему целовать:

– Он же у меня единственный.

Даже из-за стола не поднялся.

Ухожу и все равно прошу:

– Запишите мою фамилию...

У меня все равно надежда: может, он подумает, может, он посмотрит дело сына, не каменный же?

Прошло четыре месяца. У них там ускоренные трехмесячные курсы, а сын пишет из Афганистана. Каких-то четыре месяца. Всего одно лето.

Утром иду на работу. Я спускаюсь по лестнице вниз, а они мне навстречу. Трое военных и женщина. Военные идут впереди, и фуражку каждый на левой руке несет. Откуда-то я знала, что это траур, когда офицерские фуражки на руках лежат. Я тогда не вниз, а наверх побежала. И они, видно, поняли, что это мать. Они тоже наверх... А я тогда - в лифт и вниз... Мне надо выскочить на улицу, удрать... Спастись... Ни чего не услышать... Пока я доехала до первого этажа - лифт останавливался, заходили люди, - ни уже там стоят и меня ждут. Нажимаю кнопку и вверх... На свой этаж... Слышу, как они входят... Прячусь в спальне... Они - за мной... Фуражки на руках лежат...

И один из них - военком Горячев... Пока у меня были силы, я, как кошка, на него бросалась и кричала:

– Вы весь в крови моего сына! Вы весь в крови моего сына!

Он, правда, молчал, я его даже ударить хотела. Он молчал. А потом уже ничего не помню...

К людям меня потянуло через год. А до этого одна и одна, как прокаженная. Я была не права: люди не виноваты. Но мне тогда казалось, что все они виноваты в смерти моего сына. И знакомая продавщица в булочной, и незнакомый таксист, и военком Горячев - все виновны. Тянуло меня не к этим людям, а к таким, как я. Мы на кладбище знакомились, возле могилок. К вечеру, после работы одна мать с автобуса спешит, другая уже сидит возле своего камня, плачет, третья ограду красит. Разговоры у нас об одном... О детях... Только о них и говорим, будто они живые. Я эти разговоры все наизусть помню:

– Вышла на балкон: стоят два офицера и врач. Зашли в подъезд. Смотрю в глазок - куда двинутся? Остановились на нашей площадке. Поворачивают вправо... К соседям?! У них тоже сын в армии... Звонок... Открываю дверь: "Что, сын погиб?" - "Мужайся, мать..."

– А мне сразу: "Гроб, мать, у подъезда стоит. Где вам его поставить?" Мы на работу с мужем собирались... Яичница на плите жарилась... Чайник кипел...

– Забрали, постригли... И через пять месяцев гроб привезли...

– И моего через пять...

– Моего через девять...

– Спрашиваю у того, кто сопровождал гроб: "Есть там что-нибудь?" - "Я видел, как его в гроб положили. Он там". Смотрю на него, смотрю, он голову вниз опускает: "Что-то там есть..."

– А запах был? У нас был...

– И у нас был. Даже черви беленькие на пол падали...

– А у меня никакого запаха. Только свежее дерево. Сырые доски...

– Если вертолет сгорел, то их по частям собирают. Руку найдут, ногу... По часам узнают... По носкам...