Чтение онлайн

– А у нас во дворе гроб час простоял. Сын два метра ростом, десантник. Привезли саркофаг - деревянный гроб и второй, цинковый... С ним в наших подъездах не развернешься... Семь мужчин еле подняли...

– Моего восемнадцать дней везли... Их насобирают целый самолет... "Черный тюльпан". Сначала на Урал доставили... Потом в Ленинград... А после в Минск...

– Ни единой вещички не вернули. Ну путь бы какая-нибудь память... Он курил, хотя бы зажигалка осталась...

– Хорошо, что не открывают гроб... Что мы не видим, что сделали с нашими сыновьями... Он у меня всегда живой перед газами... Целенький...

Сколько мы проживем? С такой болью в душе долго не живут. И с такими обидами.

В райисполкоме пообещали:

– Дадим вам новую квартиру. Выберете любой ом в нашем районе.

Нашла: в центре города, кирпич, а не панели, планировка новая. Называю адрес:

– Вы что, с ума сошли? То цековский дом.

– Так кровь моего сына такая дешевая?

Секретарь парткома в нашем институте хороший человек, честный. Не знаю, как он попал в ЦК, он пошел за меня просить, мне он только сказал:

– Ты бы слышала, что они мне говорили. Мол, она горем убита, а ты что? Чуть из партии не выгнали.

Надо было самой пойти. Что бы они мне ответили?

Буду сегодня на могилке... Там сынок... Там люди все свои...

Мать.

"Что-то с памятью... Даже думаю уйти со второго курса института... От меня куда-то убегают, исчезают человеческие лица, слова... Собственные ощущения... Остаются отрывки, осколки... Как будто со мной не было того, что было...

Из военной присяги помню:

"...Я всегда готов по приказу Советского правительства выступить на защиту моей Родины - Союза Советских Социалистических Республик, и, как вин Вооруженных Сил СССР, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами..."

Из первых дней в Афгане...

Мне показался он раем. Увидел, как растут апельсины. Что мины подвешивают на деревья, как апельсины (зацепится антенна за ветку - взрыв), я узнал позже. Поднимается ветер - афганец, на расстоянии вытянутой руки мгла, темнота, ты слепой. Принесут кашу, в котелке половина песка из-за этого афганца. Через несколько часов - солнышко, горы. Никакой войны. Пулеметная очередь или выстрел из гранатомета, щелчок снайпера. Двоих нет. Постояли, постреляли. Двинулись дальше. Солнышко, горы. Никакой войны. Двоих нет. И блеск исчезнувшей в песках змеи. Рыбий блеск...

Даже если рядом свистят пули, что такое смерть, ты еще не представляешь. Лежит в песке человек, а ты его зовешь... Ты еще не понял... Внутренний голос подсказывает: "Вот она, смерть... Вот она какая..." Меня ранили в ногу. не так сильно, тогда мне так казалось. Подумал: "Я, кажется, ранен". С удивлением подумал, спокойно. Нога болит, но еще не верится, что это уже и со мной произошло. Еще новенький, еще хочется пострелять. Хотел героем вернуться. Взяли нож, разрезали голенище сапога - мне вену перебило. Наложили жгут. Больно, но показать, что больно, я не мог, не уважал бы в себе мужчину, поэтому терпел. Когда бежишь от танка до танка - это открытая местность, метров сто. Там обстрел, там камни крошатся, но я не могу сказать, что я не побегу или не поползу. Я бы себя не уважал как мужчину. Перекрестился - и побежал... А тут в ботинках кровь, везде кровь. Бой еще продолжался больше часа. Выехали мы в четыре утра, а бой кончился в четыре часа дня, и мы ничего за это время не ели. У меня руки были в собственной крови, меня это не смущало, ел белый хлеб этими руками. Потом мне передали, что друг мой скончался в госпитале. ему пуля попала в голову. Я был начитанным, я представлял, что раз он погиб, то через несколько дней на вечерней поверке будет так - кто-то, может быть, за него ответит: "Дашко Игорь погиб при исполнении интернационального долга". Он тихий был, Героем Советского Союза не был. Но все равно его не должны были сразу забыть, вычеркнуть из списков...

ком я вам сейчас говорил? Об Игоре Дашко... Я смотрел на него, лежавшего в гробу... Жалость уже ушла... Я долго смотрел, вглядывался, чтобы потом вспоминать...

Из тех дней, когда домой вернулся...

Приехал в Ташкент, пришли на вокзал - билетом нет. Вечером договорились с проводниками: дали им по пятьдесят рублей, сели в поезд и поехали. Нас было четыре человека в вагоне и два проводника, каждый получил по сто рублей. Бизнес ребята делают. А нам было наплевать. Мы смеялись беспричинно, а внутри: "Живые! Живые!"

Дома открыл дверь, взял ведро и пошел за водой через двор. Счастливый!

Военную награду - медаль - вручили в институте. Потом статья в газете появилась: ""Награда нашла героя". Мне смешно, будто меня искали красные следопыты, будто сорок лет после войны прошло. И не говорил я, что мы поехали туда во имя того, чтобы на афганской земле загорелась заря Апрельской революции. А написали.

...До армии любил охоту. Была мечта: отслужу, уеду в Сибирь и буду там охотником. А теперь что-то во мне переменилось. Пошли с другом на охоту, он застрелил гуся, а потом мы увидели подранка. Я бежал за ним... Он стрелял... А я бежал, чтобы поймать живого... Я не хотел убивать... И уже не хочу убивать...

Что-то с памятью... Остаются отрывки, осколки... Как будто со мной не было того, что было".

Рядовой, танкист.

"Выглядел я внешне так, что никому в голову не приходило, что у меня внутри. Только отец и мать не разрешали бесконечно думать о том, от чего не мог освободиться.

...Уехал я в Афганистан со своей собакой Чарой. Крикнешь: "Умри!" - и она падает. "Закрой глаза" - и она лапами закрывает морду и глаза. Если мне не по себе, сильно расстроен, она садилась рядом и плакала... Первые дни я немел от восторга, что я там. С детства тяжело болел, в армию меня не брали. Но как это? Парень - и не служил в армии? Стыдно. Будут смеяться. Армия школа жизни, она делает мужчин. Попал в армию. Начал писать рапорты, чтобы послали в Афганистан.

– Ты там сдохнешь за два дня, - уговаривали меня.

– Нет, я должен быть там, - я хотел доказать, что я такой же, как и все.

От родителей скрыл, где служу. С двенадцати лет у меня воспаление лимфоузлов, они обычно выручали меня. Сообщил им только номер полевой почты, мол, секретная часть, город назвать нельзя.

Привез с собой собаку и гитару. В особом отделе спросили:

– Как ты сюда попал?

– А вот так...
– рассказываю, сколько рапортов подал.

– Не может быть, чтобы сам. Ты что, сумасшедший?

Никогда не курил. Захотелось закурить.

Увидел первых убитых: ноги отрезаны по самый пах, дыра в голове. Отошел и упал. Все во мне вопило: "Хочу быть живым".

Ночью кто-то стащил автомат убитого. Нашли. Наш солдат. Продал в дукан за восемьдесят тысяч афгани. Покупки показал: два магнитофона, джинсовые тряпки. Мы сами его убили бы, растерзали, но он был под стражей. На суде сидел, молчал. Плакал. В газетах писали о "подвигах". Мы возмущались, ходили с этими газетами в туалет. Но загадка: вернулся домой, прошло два года, я читаю газету, ищу о "подвигах" - и верю.

Там казалось: вернусь домой - этот будет радость. Все переделаю в своей жизни, переменю. Многие возвращаются, разводятся, наново женятся, уезжают куда-нибудь. Кто в Сибирь, строить нефтепроводы, кто в Чернобыль, кто в пожарники. Туда, где риск. Уже нельзя удовлетвориться существованием вместо жизни. Я там видел обожженных ребят... Сначала они желтые, одни глаза блестят, а кожа слезает - они розовые... А подъем в горы? Это так: автомат само собой, удвоенный боекомплект, - килограммов десять патронов, гранат столько-то килограммов, плюс еще каждому человеку по мине - это еще килограммов десять, бронежилет, сухпаек, - в общем, со всех сторон навешано на тебе килограммов сорок, если не больше. У меня на глазах человек становится мокрым от пота, будто его ливень исхлестал. Я видел оранжевую корку на застывшем лице убитого. Да, почему-то оранжевую Видел дружбу, трусость... А то, что мы сделали, это было нужно. Вы, пожалуйста, никогда не трогайте этого. Много сейчас умников. Почему же никто не положил партбилет, никто пулю в лоб себе не пустил, когда мы были там? Нет, эта жертва не зря.