Чтение онлайн

Приехал, мать, как маленького, раздела, всего ощупала: "Целенький, родненький". Сверху целенький,. а внутри горит. Все мне плохо: яркое солнце - плохо, веселая песня - плохо, чей-то смех - плохо. В моей комнате те же книги, фото, магнитофон, гитара. А я другой... Через парк пройти не могу - оглядываюсь. В кафе официант станет за спиной: "Заказывайте". А я готов вскочить и убежать, не могу, чтобы у меня кто-то за спиной стоял. Увидишь подонка, одна мысль: "Расстрелять его надо". На войне приходилось делать прямо противоположное тому, чему нас учили в мирной жизни. А в мирной жизни надо было забыть все навыки, приобретенные на войне. Я стреляю отлично, прицельно метаю гранаты. Кому это здесь надо?

Там нам казалось, что есть что защищать. Мы защищали нашу Родину, нашу жизнь. А тут - друг не может одолжить трояк: жена не разрешает. Разве это друг?

Я понял, что мы не нужны. Не нужно то, что мы пережили. Это лишнее, неудобное. И мы лишние, неудобные. Работал я слесарем по ремонту автомобилей, инструктором в райкоме комсомола. Ушел. Везде болото. Люди заняты заработками, дачами, машинами, копченой колбасой. До нас никому нет дела. Если бы мы сами не защищали свои права, то это была бы неизвестная война. Если бы нас не было так много, сотни тысяч, нас замолчали бы, как замолчали в свое время Вьетнам, Египет... Там мы все вместе ненавидели "духов". Кого же мне сейчас ненавидеть, чтобы у меня были друзья?

Ходил в военкомат, просился назад, в Афганистан. Не взяли, сказали: "Война скоро кончится". Вернутся такие же, как я. Нас будет еще больше.

Утром просыпаешься и рад, что не помнишь снов. Я никому свои сны не рассказываю. Но остается, существует даже т, что не мог рассказать, не захотел...

Как будто я сплю и вижу большое море людей. Все возле нашего дома. Я оглядываюсь, мне тесно, но почему-то я не могу встать. Тут до меня доходит, что я лежу в гробу, гроб деревянный. Помню это хорошо. Но я живой, помню, что я живой, но я лежу в гробу. Открываются ворота, все выходят на дорогу, и меня выносят на дорогу. Толпы народа, у всех на лицах горе и еще какой-то восторг тайный, мне непонятный. Что случилось? Почему я в гробу? Вдруг процессия остановилась, я услышал, как кто-то сказал: "Дайте молоток". Тут меня пробила мысль: я вижу сон. пять кто-то повторяет: "Дайте молоток". Оно как наяву и как во сне. И третий раз кто-то сказал: "Подайте молоток". Я услышал, как хлопнула крышка, застучал молоток, один гвоздь попал мне в палец. Я начал бить головой в крышку, ногами. Раз - и крышка сорвалась, упала. Люди смотрят - я поднимаюсь, поднялся до пояса. Мне хочется закричать: больно, зачем вы меня заколачиваете гвоздями, мне там нечем дышать. Они плачут, но мне ничего не говорят. Все как немые. и я не знаю, как мне заговорить с ними так, чтобы они услышали. Мне кажется, что я кричу, а губы мои сжаты. не могу их раскрыть. Тогда я лег назад в гроб. Лежу и думаю: они хотят, чтобы я умер, может, я действительно умер, и надо молчать. Кто-то опять говорит: "Дайте мне молоток".

Рядовой, связист.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

"Не обращайтесь

к вызывающим мертвых.

И к волшебникам не ходите..."

А в т о р. "Вначале сотворил Бог небо и землю...

И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.

И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды...

И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй.

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место и да явится суша. И стало так...

И произвела земля зелень: траву, сеющую. семя по роду ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его...

И был вечер, и было утро: день третий".

Что ищу в Священном писании? Вопросы или ответы? Какие вопросы и какие ответы? Сколько в человеке человека? Одни верят - много, другие утверждают мало. Так сколько?

Он мог бы мне помочь, мой главный герой. С утра прислушиваюсь к телефону, но он молчит. И только к вечеру...

Г л а в н ы й г е р о й. Все глупо было? Да? Так выходит? Понимаешь, что это для меня? Для нас? Я ехал туда нормальным советским парнем. Родина нас не предаст, Родина нас не обманет... Нельзя безумному запретить безумие его... Одни говорят - мы вышли из чистилища, другие - из помойной ямы... Чума на оба ваших дома! Я жить хочу! Я любить хочу! У меня скоро родится сын... Я назову его Алешкой - имя погибшего друга. Родится девочка. все равно будет Алешка.

Все глупо? Да? Но мы же не струсили? Не обманули вас? Больше не позвоню... Человек с глазами на затылке идти не может. Я все забыл... забыл... забыл... Нельзя безумному запретить безумие его... Нет, я не застрелюсь... У меня будет сын Алешка. Я жить хочу! Все! Прощай!

А в т о р. Он положил трубку. Но я еще долго с ним разговариваю. Слушаю...

"Многие говорят теперь, что все было зря. Хотят и нам внушить. Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря!

Мы еще там гибли, а нас уже здесь судили. Раненых привозили в Союз и разгружали на задворках аэропорта, чтобы народ не заметил. Скажете, что это было вчера? А это "вчера" было совсем недавно; в восемьдесят шестом я приехал в отпуск, и у меня спрашивали: вы там загораете, ловите рыбу, зарабатываете бешеные деньги? Откуда люди могли знать правду? Газеты молчали. Мы - оккупанты, - пишут ныне в газетах. Если мы были оккупантами, почему мы их кормили, раздавали лекарства? Входим в кишлак - они радуются... Уходим - они тоже радуются... Я так и не понял, почему они всегда радовались?..

Едем автобус... Останавливаем: проверка! Сухой пистолетный выстрел... Мой боец падает лицом в песок... Переворачиваем его на спину: пуля в сердце попала... Я готов был их всех гранатометом сечь... Обыскали: пистолета не нашли и никакого другого оружия... Корзинки с фруктами... Медные чайники на продажу... Одни женщины в автобусе... А мой боец падает лицом в песок...

Над могилами повесьте таблички, вбейте на камнях, что все было зря!

Шли, как обычно... За несколько минут я вдруг потерял дар речи... Хотел крикнуть: "Стой!", а не мог. Я продолжал идти... Вспышка!.. На какое-то время произошла потеря сознания, а затем - вижу себя на дне воронки... Пополз... Боли не было... Не хватало только си ползти, меня все обгоняли... Метров четыреста ползти, меня все обгоняли... Метров четыреста ползти, а потом кто-то первый сказал: "Сядем. Уже в безопасности". Я хотел сесть, как все, и... тут только увидел, что у меня нет ног... Рванул к себе автомат, застрелюсь!! У меня выхватили автомат... Кто-то сказал: "Майор без ног... Мне жалко майора..." Как я услышал слово "жалко", у меня боль пошла по всему телу... Я услышал такую страшную боль, что стал выть...

У меня до сих пор привычка ходить только по дороге, по асфальту. По тропинке в лесу не пойду. По траве все еще боюсь ходить. Мягкая весенняя трава возле нашего дома, а мне все равно страшно. В госпитале те, у кого нет обеих ног, просились в одну палату... Нас собралось четыре человека... Возле каждой койки две деревянных ноги всего восемь деревянных ног... На двадцать третье февраля, в День Советской Армии, учительница привела к нам девочек-школьниц с цветами... Поздравить... Они стоят и плачут... Два дня никто в палате не ел... Молчали...

К одному родственничек было заявился, тортом нас угощал:

– Все было зря, ребята! Зря! Но ничего: пенсию дадут, целыми днями телевизор будете смотреть.

– Пошел ты!
– четыре костыля в него полетели.

Одного потом в туалете с петли снял... Обкрутил шею простыней, хотел на оконной ручке повеситься... Получил письмо от девочки: "Знаешь, "афганцы" уже не в моде..." А у него двух ног нет...

Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря!"

Майор, командир горнострелковой роты.

"Возвращаюсь с чувством, что долго хочу сидеть у зеркала и расчесывать волосы. Хочу ребенка родить, пленки стирать, слышать детский плач. А врачи не разрешили: "Сердце ваше не выдержит этой нагрузки". Девочку свою я ржала тяжело. Делали кесарево сечение, потому что начался сердечный приступ. "Но никто не поймет, - пришло письмо от подруги, - что болезни наши мы получили в Афганистане. Скажут : это же не ранение..."

И никто, наверное, не поверит, что в восемьдесят втором году меня, студентку-заочницу университета (училась на третьем курсе филологического факультета) вызвали в военкомат: