Циркач
Шрифт:
На манеж выскочила Рита. Она пока не успела сменить костюм после фокстрота, и прежнее танцевальное трико с юбочкой ладно обтягивало ее тело, а на ногах красовались туфли с ремешками. Приосанившись, она широко улыбнулась залу, потом еле заметно кивнула Коле и запела:
Пишет милый мне в письме,
Что носит орден на тесьме.
А я в ответ ему пишу,
Что два ордена ношу.
На последней строке Рита с удалым размахом хлопнула себя по груди и пошла плясать, наворачивая круги, словно юла вокруг оси, отстукивая каблуками по арене и повторяя: «Ух! Ух-ух-ух!» Ее смелость и внезапный выход поменяли энергию зала: зрители захохотали, кто-то даже коротко хлопнул в ладоши. Умирающий номер вдруг ожил и воспрял из тишины, словно и не было никакой заминки. Коля приосанился от зрительского смеха и поглядывал на Риту, любуясь ее задором и удачной импровизацией, ловкими движениями маленьких рук, колыханием легкой юбчонки в танце.
Следующие пары куплетов они пели по очереди: он – свои, она – видно, те, что первые приходили в голову. Но все были забавны и кстати, точно подобраны под выступление Коли. Закончив последний куплет, Рита взяла его за руку, и Коля, мгновенно сообразив, что номер кончился, улыбнулся ей, а потом – залу. Они синхронно поклонились. Раздались аплодисменты – негромкие, ведь в них участвовали лишь восемь пар рук. Но для Коли они звучали, словно торжественные фанфары в честь дебюта – его первые в жизни аплодисменты, от настоящих зрителей, искренние и заслуженные. Раньше ему от чистого сердца аплодировали только его друзья: Лина, Гришка и Шура. Вот бы они удивились, увидев его здесь, на большом красном манеже, под высоченным куполом цирка!
На выходе за кулисами ждал Миша. Его номер стоял следующим, и пудели в нетерпении потявкивали, ожидая знака от хозяина, чтобы рвануться вперед на арену и заслужить долгожданное лакомство. Он подмигнул Коле, затем свистнул – и мохнатые артисты понеслись выступать. Коля выдохнул. Вынырнул. Вот и закончилось.
Ему не верилось, что выступление позади. Там, под куполом, время шло иначе. Коля читал о похожем в фантастической книге, однажды привезенной Петей из командировки. В ней человека сначала похитили инопланетяне, а потом вернули семье, но он уже не мог жить по-прежнему, потому что познал иное ощущение времени. Отныне часы двигались для него вразнобой, и он то постоянно везде опаздывал, то настолько ускорялся, что никто в мире не мог за ним успеть. На манеже с Колей произошло нечто похожее: там время шло, точно на другой планете.
Сеня похлопал дебютанта по плечу:
– Что, вспотел?
Коля почувствовал: несмотря на прохладный воздух под куполом, его лоб покрылся каплями пота, и тонкая струйка влаги стекала по желобку вдоль спины, заползая в скрытые уголки тела.
– В зале такая тишина. Они сидят и смотрят на меня. Я просто остолбенел, – признался он, пытаясь тайком оправить брюки.
– А что ж им еще делать-то? Они-то ведь и пришли-то на тебя поглазеть? – удивился Сеня.
– Повезло, что я раньше в ансамбле выступала и частушки знаю. Кто бы тебе подыграл? Ты в следующий раз не теряйся, – бодро сказала Рита. – Представь, что в зале пусто.
– Сегодня-то и представлять-то не нужно, – усмехнулся Сеня.
Легко говорить: не теряйся! Коля был благодарен Рите, что она вовремя подскочила и спасла его номер, но чувствовал себя растяпой. Ведь чуть не запорол свой дебют! Или все-таки запорол? Он молчал на манеже целую вечность.
Коля теперь видел, что плохо знает себя, что слишком зажат. Он целый день репетировал, боясь забыть слова, а оказалось, куда важнее умение расслабиться на манеже. Как раз этого ему и не хватало: перед настоящими зрителями он робел. Стоило увидеть их, случайно взглянуть им в глаза – и Коля потерялся. Испугался, как на утреннике в первом классе! Теперь ему было стыдно. И Чиж, и его коллеги – все, конечно, решат, что Коле нельзя выступать одному.
Никто в Ленинграде не хотел воспринимать его как взрослого, самостоятельного человека, даже мамаша не верила в его затею стать циркачом. И вот Коля оказался среди маленьких людей. Но и здесь его не держат за артиста. Опять он какой-то запасной придаток и фон для чужих номеров. Коля огорчился, что его дебют получился смазанным и совсем не таким триумфальным, как в мечтах. Может, он вообще не создан быть артистом? И ходить ему тогда ассистентом до старости, лишь бы из цирка не выгнали. Какой позор… Хорошо, что никто из знакомых об этом не узнает. И отец. Особенно отец.
8
Следующие три дня прошли в репетициях. По утрам в цирке Коля старался не попадаться Чижу на глаза и, едва завидев издалека его черно-красный силуэт, заворачивал за ближайший угол, притаившись в надежде, что огненный смерч пронесется мимо. Коля боялся, что стоит антрепренеру вспомнить о его существовании, как тот сразу прогонит его из своей труппы. Но ничего не происходило, утренние репетиции шли своим чередом.
А вечерами Коля, подавляя скуку одиночества в незнакомом городе, гулял по серым улицам Молотова. Сентябрь выдался дождливый, и кепка с курткой к концу прогулки обычно насквозь вымокали. Но это было лучше, чем сидеть в комнате с Мишей, который почти все время спал голодным сном, а если не спал – ворчал. Или слушать жалобное подвывание Сени в коридоре, когда после очередной шумной ссоры Рита выгоняла мужа за дверь.
Город, полный таких же беженцев, стал для Коли укрытием, и он, растворяясь в нем, словно крупинка соли в воде, становился частью горько-соленого моря – потоков людей, угрюмых, уставших и равнодушных. Приезжие из оккупированных регионов узнавались на улицах сразу, по растерянному взгляду, панически вопрошающему: «Что со мной будет?» Он и сам постоянно задавал себе тот же вопрос. С печальной усмешкой вспоминались теперь его наивные фантазии о будущей славе, собственном ассистенте и восторженных рукоплесканиях зрителей, качающих его на руках. Какой же он был самонадеянный глупец! Даже те восемь зрителей аплодировали Рите, а не ему. Не умереть бы с голоду в этом цирке, какая уж тут слава и восторги. Да еще холодает, и скоро уже не походишь в этой куртке, а теплой одежды толком и нет, ведь рассчитывал получить деньги в цирке и на них обновить гардероб. А теперь…Что теперь делать? Подойти к Чижу и попросить хоть какой-нибудь аванс – безнадежная затея, поднимет на смех. Даже старые артисты месяцами не видят гонораров. Зачем антрепренеру оборванец, проваливший свой дебют, да к тому же выпрашивающий деньги, которые не заслужил.
Новости из дома, решил Коля, лучше всегда читать в одиночестве: так безопасней. Только сейчас, удалившись от цирка на несколько кварталов, он отважился запустить руку в карман куртки. От мамы, наконец, пришла телеграмма, также из десяти слов:
«ОТЦУ ДЕСЯТЬ БЕЗ ПЕРЕПИСКИ МЫ ХОРОШО ИРИНА РАБОТАЕТ СПРАВИМСЯ ЛЮБЛЮ».
У Коли тряслись руки, когда он держал жалкий клочок бумаги с печатным шрифтом. Он смертельно боялся за мамашу. Слухи о Ленинграде доходили один страшнее другого. По радио передавали, что там каждый день бомбардировки, а от приезжих он слышал, что ленинградцам урежут норму хлеба, и скоро начнется настоящий голод. Коля не знал, чему верить. Но что огорчало больше всего: отец…
Раньше казалось, что нет на свете непоправимых вещей. И каждый поступок можно переиграть. Ведь Коля только начинает жить! У него в запасе много лет и много решений. Подумаешь, ошибка! Одна промашка – не целая жизнь. Но теперь Коля шел вдоль реки, ударенный наотмашь новостью об отце, и укорял себя за то, что невозможно исправить. Нужно было говорить с ним мягче, отец бы тоже смягчился. Не сразу. Сначала помучил бы сына, поиздевался вдоволь, упражняясь в иронии, покричал, несколько дней ходил бы с суровым видом, лишил бы денежного содержания на неделю-другую. А потом точно простил бы.
Теперь же его родитель в далеком степном лагере, где никогда не получит письма от сына. «Десять лет без права переписки». Коля знал эту формулировку по старым документам отца, она встречалась в отчетах и письмах, но не касалась их семьи и потому раньше не имела такого черного смысла. Когда Коля увидит отца или сможет написать ему, утечет столько воды, что мир вокруг переменится. Неизвестно, где будут они оба. Целых десять лет! Сколько в этой фразе отчаяния, неотвратимости и безнадежности.