Чтение онлайн

Случай подобной сексуальной патологии описывает Ганс Ф. К. Гюнтер в своей книге о подборе брачных пар. Есть мужчины, которые одних женщин могут только «платонически обожать», а других, обычно самого низкого пошиба, любить не «мистической» любовью.

Но Серрано зря приписывает такие же извращения провансальским трубадурам XII века. Трубадуры были ребята не только веселые, но и хитрые. Серрано прав, что они писали зашифрованным языком, но только шифр этот имел иное назначение: надо было возвышенными миражами отвлечь внимание ревнивых мужей от созерцания в зеркале своих ветвистых рогов.

Взять хотя бы роман «Фламенка», о котором Жан-Пьер Картье говорит, что кажется, будто он написан в XVIII веке. Тут уже безо всякой шифровки, весьма откровенно описано, что вытворяла Фламенка де Немур со своими любовником Гийомом де Невером втайне от своего мужа, Аршамбо де Бурбона.

Любовь (именно такая) объявлялась не грехом, а добродетелью. По словам Ж.-П. Картье, «рождалась смеющаяся цивилизация», но она была обречена, потому что появилась раньше своего времени. Не следовало ли ей подождать Ренессанса, чтобы возникнуть снова, в иной форме?»

Трубадуров и катаров постигла общая судьба, поскольку нагрянувшим на Лангедок крестоносцам было велено убивать всех — «Господь разберет своих». Сочувствие трубадуров катарам было вполне естественным, но разделять их идеи они не могли. Катары презирали те самые земные радости, которые воспевали трубадуры.

Здесь имеет место та же путаница, что и с оценкой Возрождения и Реформации. Последняя не выросла логически из Возрождения, а наоборот, как правильно отмечали Ф. Ницше и А. Франс, была реакцией против него. В случае с Лангедоком путаница усугубляется территориальным совпадением двух разных явлений.

Б. Данэм тоже сравнивает XII век с эпохой Возрождения и добавляет: «Совмещение реальности с поэтической выдумкой, связанной при этом с представлением о дружественной людям Вселенной, чуть не привело европейское христианство к ереси. Лично мне кажется, что фактически так и произошло… Ведь в Европе XII века главенствовало самое привлекательное из всех сверхъестественных существ: Мадонна».

Ясно, что описанная Б. Данэмом ересь, не имела ничего общего с катаризмом.

Накрутил Серрано и с Люцифером. Имя это встречается в десятках мест книги «Золотая цепь»; каждый раз оно употребляется в положительном значении, но не в том роде. Люцифер это, извиняюсь, Венера: самую яркую звезду на небе люди посвящали богине любви. Так было в древней Индии и Месопотамии, в древней Греции и в древнем Риме. Только христиане с их гомосексуальным мышлением, объявив всех языческих богов демонами, одновременно сделали из богинь трансвеститов, превратив Венеру в Люцифера, Астарту в Астарота и т. д. Г-н Серрано тоже, очевидно, думает, что Люцифер — это мужчина, поскольку все время отождествляет «его» то с Аполлоном, то с Шивой, то с Прометеем. А Люцифер это женское божество. Любопытно, что такая же пикантная история произошла в Индии. С воцарением там патриархата планету Венера (Шукра) отобрали у прекрасной богини зари Ушас и передали некоему Ушанасу, верховному жрецу демонов-асуров.

Расшифровывая тайный язык трубадуров, М. Серрано читает слово «ROMA» наоборот. Получается «AMOR». Отсюда он делает вывод, что трубадуры еретически противопоставляли Любовь Риму, т. е. католической церкви. Но если здесь и была «ересь», то другая. Трубадуры просто читали слово «Рим» по-этрусски, справа налево. Полученный результат напоминал о том, что Рим был основан потомками богини любви.

Ю. Эвола был, конечно, совершенно прав, когда призывал не привязывать односторонне течение «Федели д`Аморе» к катарам. У представителей этого течения «Дама» и «Любовь» приобретают ярко выраженный символический характер и становятся центром всего. Как показал Л. Валли в своей книге «Тайный язык Данте и Федели д` Аморе» (Рим, 1928), начиная с Данте, Кавальканти, Дино Компаньи и поэтов сицилийского двора, включая самого Фридриха II, Дамы «Верных Любви», какое бы имя они не носили, Роза или Беатриче, Джованна или Сельваджия, это одна и та же женщина, символизирующая тайную доктрину, в значительной степени враждебную Церкви. Так у Данте любовь оказывается любовью к «Святой Мудрости», в его «Раю» солнце Беатриче затмевает солнце Христа.

У «Феделе д`Аморе» мы встречаем ту же самую тему «Вдовы», которая звучит и в легенде о Граале (Парсифаль — «сын вдовы»), тему, для многих подозрительную, потому что всем хорошо известен масонский термин «дети вдовы». Сомнения на этот счет развеивает (порождая, правда, взамен новые) М. Серрано: у него Осирис это падший ангел, после которого Исида осталась вдовой, а их полубожественные потомки — «дети вдовы». Ю. Эвола, предпочитая не связываться с падшими ангелами, давал более символическое толкование: «вдова» это покинутая традиционная мудрость, к которой следует вернуться.

Исследователи этой темы приходят к выводу, что «Феделе д`Аморе» представляли собой не только цепь посвященных, но и настоящую организацию, которая поддерживала дело Империи и боролась против Церкви; что они были не только хранителями тайной доктрины, несводимой к католическому учению, но и военизированной группировкой, сражавшейся против гегемонистских притязаний Римской курии. Но, по мнению Эволы, «несводимости» тут как раз и не было, не было подлинного преодоления католицизма, в рамках которого оставалось достаточно места для созерцательных, платонических идей. Феделе д`Аморе враждовали с Церковью не потому, что были представителями принципиально иной традиции, а потому что Церковь, на их взгляд, была не на высоте чистого созерцания. «Вдова», о которой они говорили, была не солнечной традицией Империи, а «лунной», вполне совместимой с «очищенным католицизмом».

Эвола позволял себе смотреть сверху вниз на Данте, потому что Данте, с его точки зрения, не дотянул до правильного, т. е. до эволианского понимания идеи Империи, а согласно этому пониманию, конечным смыслом существованья Священной Римской империи было «возобновление римского движения к «солярному» экуменическому синтезу, возобновление, которое логически включало в себя преодоление христианства и должно было в результате вступить в конфликт с той гегемонией, к которой непрестанно стремилась Римская церковь, а эта Церковь не могла, разумеется, признать, что Империя соответствует более высокому принципу, нежели тот, который представляет она сама». По Эволе, принцип власти Императора имел «не менее сверхъестественный и трансцендентный характер, чем принцип власти Церкви. Однако, это настоящее Возрождение… требовало последней точки отсчета, высшего центра кристаллизации, более высокого, чем христианская идея, даже в романизированном виде». Такой высшей точкой Эвола считал легенду о Граале.

К этой легенде мне уже приходилось обращаться (см. мою статью «Катары и Грааль» в журнале «Атака» № 1000), но сейчас речь не о ней. Ставя имперскую идею выше христианской, Эвола не подозревал, а если и подозревал, то умышленно не акцентировал на этом внимание, что в самом католицизме крылось идея, более высокая, нежели христианская. И Данте не то, чтобы понял, но ощутил своим гениальным чутьем присутствие этой Идеи.

В вопросе об Империи Данте, кстати, тоже разбирался не хуже Эволы. Хотя он отстаивал идею светской монархии, понимал он под этим лишь независимость монархии от папской власти. В своем трактате «Монархия» Данте обосновывал эту независимость тем, что «император… стоит в непосредственном отношении к главе Вселенной, то есть к Богу». Так что у Данте, как и у Эволы, власть императора сакральна сама по себе, и для ее освящения не требуются никакие посредники. Но у Данте, кроме трансцендентального измерения, с которого не сводил очей Эвола, присутствовал еще один план, а именно богоизбранность римского народа, проявлявшаяся и до возникновения Империи. В другом своем философском трактате «Пир» Данте объявляет образцом добродетели граждан республиканского Рима. А еще в VIII веке король Пипин Короткий поднимал своих подданных, франков, на защиту от лангобардов «святой римской республики» — Священная Римская империя тогда еще не возникла, зато Святая Римская республика уже была. И святость ей придавал не помазанный сверху чем-то липким император, а народ, который Данте называл «святым», а самого себя считал носителем «святого семени», единственным во Флоренции потомком древних римлян.

Сознание своей принадлежности к святому народу настолько возвышало Данте в собственных глазах, что он доходил до кощунства, уподобляя себя Христу. Вергилий в «Аде» говорит Данте: «Блаженна несшая тебя в утробе!», почти буквально воспроизводя евангельские слова, обращенные к Иисусу: «Блаженно чрево, носившее тебя» (Лх. XI. 27). Поскольку считалось, что Вергилий в своей знаменитой IV эклоге предсказал рождение Христа, Данте, вкладывая эти слова в уста Вергилия, знал, кому и что поручить сказать. Мало того: одно из писем, обращенных к народу Флоренции, Данте начал словами «Народ мой, что сделал я тебе?», взятыми из Богослужения, совершаемого в Страстную пятницу.

Не менее высоко возносит Данте и Беатриче, которая в третьей канцоне «Новой жизни» превращается во вторую Богородицу. Слова «Ее душа всемилости полна» опять перекликаются с известной молитвой «Ave Maria, gratia plena». Р. И. Хлодовский, автор статьи «Гуманизм Данте», пишет, что Данте в «Новой жизни» еще не создавал новую «религию Беатриче», но потом Беатриче стала для него центром Вселенной.

На вопрос, кто такая Беатриче, обычно отвечают, что это божественная Мудрость, аллегория богословия. Такое же толкование дает и М. Серрано. Однако сам Данте говорил (в «Пире») о четырех смыслах литературных произведений. Аллегория — лишь второй из них, а есть еще четвертый, анагогический, «сверхсмысл».