Цвет МЫ
Шрифт:
Клим отмахнулся от воспоминаний, постучал кулаками по столу и наугад раскрыл дневник где-то немного за серединой. Перед ним предстал разворот, наполовину исписанный синей ручкой всё тем же ровным овальным почерком. Поверх текста выделялся цветок со множеством лепестков. Клим подумал, что нарисован он был красной пастой, но зачем-то проведя по нему пальцами, понял, что линии выведены краской.
«Утром приехала мама, – прочитал Клим, скрипнул зубами и продолжил. – Раньше всегда меня тискала, заваливала вопросами, на которые не дожидалась ответов, зацеловывала и снова спрашивала обо всём подряд. А сегодня просто долго обнимала. Как будто боялась, что если отпустит, я испарюсь. Я не стала спрашивать, на сколько она приехала. У неё отпуск и она снова здесь – это главное».
Клим зажмурился: отпуск у неё, бл…ошины, от ё…токарей своих, чтобы с зелёными пацанами пох…ороводить!
«Мама весь день улыбалась, но всё равно видно, что ей грустно. Затеяла приготовить настоящую, привезённую из Италии пасту со специями оттуда же и замороженными креветками из нашего местного супермаркета. Мама сама такая: с другой планеты, но сочетается и с земной бабушкиной квартирой. Мне кажется, я тоже такая. Знать бы ещё, где моя планета.
Перед сном мама забралась ко мне на кровать и рассказала про папу. Так странно вышло. Она упрямо обозначает его моим отцом, а мне легко называть его папой, хотя я ни разу в жизни его не видела».
Отступ сантиметра в полтора и дальше:
«За окном глубокая ночь, густая, как гуашь, окрашенная каплей пигментных чернил. Никак не спится. Всё думаю о маме. О папе тоже немного. Братишка пришёл. Шерсть с одного бока влажная. Значит, бабушка тоже не спит, а плачет втихушку.
Почему взрослые такие несчастные? Мама, папа, бабАля… Классная наша Наташсанна… Его мама ведь такая же… – Клим перечитал предыдущие строки, не улавливая чья ещё мама с подчёркнутым «его» вдруг появилась, но так и не нашёл подходящего объяснения. – Бабушка говорит, что на нас родовое проклятье по имени на букву «А». Только это всё ерунда. Зачем взрослые сами портят себе жизнь, страдая о том, что было, или заранее о том, что может быть? Не хочу становиться такой взрослой».
Текст обрывался на середине страницы, но Клим не мог заставить себя перелистнуть на следующую. Сидел и пялился на строки, доверенные бумаге молчаливой рыжей девчонкой.
Воткнутые как попало картонки опять грозили выпасть. Он резко вытащил их все. Четыре штуки. Перетасовал, не глядя. Развернул веером и в очередной раз завис.
На первой был изображён его автомобиль с видом сверху, прорисованный вплоть до тополиного пуха на крыше и бликов на лобовом стекле.
На втором на спинке старой скамейки сидел он сам, долговязый подросток, настороженный и готовый в любую секунду сорваться куда бы ни понадобилось, прячущий в ладони тлеющий окурок.
На третьей – мальчишеский силуэт на тополе в ночи, будто выхваченный желтоватыми листьями, отражающими свет из окон. Клим узнал себя в то время, когда выбирался с балкона на крепкую ветвь, а с неё по стволу вниз, сбегая из дома без предупреждения.
С четвёртой смотрел опять он, но уже взрослый, чуть хмурый, сосредоточенный. Монохромный рисунок чёрной краской. Тем необычнее смотрелся свет вокруг изображённого Клима, словно призванный подчеркнуть резкие контуры и тени.
«Пи…сец! Только влюблённой малолетки мне и не хватало», – раздражённо проговорил Клим, сунул картонки в раскрытый разворот и захлопнул тетрадь.
Глава 5
Зло вдавив ни в чём не повинную кнопку входного звонка, Клим осознал, что явился наобум. Однако, не успев стукнуть по косяку с досады, он услышал щелчок замка.
Картина на повторе: его встретили женщина и кот. Только в этот раз смотрели они по-другому, но разбираться с их ожиданиями Клим не собирался.
Он шагнул внутрь, бесцеремонно потеснив хозяйку и заворчавшего кудряша, прикрыл за собой дверь. Ударил по выключателю, мельком поразившись, что, похоже, бабуля сама видит в темноте, как кошка. Сдержанно подал Алевтине Васильевне синюю тетрадь и взялся за дверную ручку.
– Хотите побыть сводней – найдите другого женишка.
Внезапный странный звук заставил Клима оглянуться. Братишка распушился, подняв дыбом шерсть, и оскалился, издавая монотонное шипение. Казалось, его хвост случайно воткнули в розетку, и кота шарахнуло током, превратив в большую шаровую молнию с рваными краями. Можно было бы рассмеяться, если бы не грозная морда, определённо дающая понять ничтожному человечишку, что уходить таким образом не стоит.
Баба Аля наклонилась и похлопала кота по выгнутой дугой спине:
– Тише, Братишка. На роду нам, видать, написано, что все наши мужики, кроме тебя, крепки задним умом.
Она тяжело вздохнула и подняла на Клима взгляд, полный такой нестерпимой тоски, что он поперхнулся готовым сорваться с языка язвительным ответом.
– Давай честно, – баба Аля прижала тетрадь к груди. – Дальше картонок не смотрел?
Клим скривил губы, но признался:
– Глянул ещё первую страницу и парочку в середине. Чтобы вы знали, я вашу Аврору никак и ничем не поощрял. Имя-то её узнал буквально вчера вместе с вашим.
– Пойдём, – старушка цепко взяла Клима за руку и потянула за собой на кухню.
Он напрягся, сопротивляясь. Она обернулась.
– Не будешь же ты от старухи отбиваться? – крепче сжала сухие пальцы вокруг его ладони. – Обещаю, надолго не задержу.
Клим чертыхнулся про себя, скинул кроссовки и последовал за упрямой бабкой, так и не выпустившей его руки.
Алевтина Васильевна усадила Клима на тот же стул, что и в прошлый раз, плюхнула тетрадь на стол перед ним и встала рядом. Проворно пролистав несколько страниц, молча указала узловатым пальцем на открывшийся рисунок их тёмного двора, размытые очертания которого легко угадывались в первых солнечных лучах на рассвете. Перевернула ещё несколько листов до новой картинки, на которой по пыльному стеклу ползла божья коровка.
– Помню, увидела и сразу пошла окна протирать, – тепло улыбнулась баба Аля, а Клим вдруг поймал себя на мысли, что всегда считал пыль серой, уж точно без золотого и серебряного блеска, как на рисунке.
Бабуля уже перебирала лист за листом дальше. Подряд друг за другом, не разбавленные текстом, шли изображения Братишки в его бытность котёнком, женщины в строгом платье, ветки, покрытой инеем, и тазика с зажаристыми пирожками.
Клим остановил бабу Алю и вернулся к рисунку с женщиной. Выпрямился, узнавая в ней собственную мать. Тот же наряд под горло и по фигуре, те же идеально уложенные волосы, тот же взгляд, устремлённый прямо перед собой. Он склонился над рисунком. Наверное, краска выцвела или покарябалась, а, может, художница нечаянно капнула водой, потому что на щеке женщины явно проступал след от скатившейся слезы, а его мать никогда не плакала. Во всяком случае, при нём. Клим резко откинулся на спинку стула: да она даже на похоронах бабушки не проронила ни слезинки.