Чтение онлайн

Раскалённый воздух пропитывается электричеством от рассекающих его молний. Почему всё же Костя это сделал? Наверное, не мог позволить отцу ещё раз совершить то, что произошло с ним много лет назад. Он любил Алёну, и отец навсегда её забрал. Он не собирался позволить совершиться тому же снова — той трагической истории — его братом, или с кем бы то ни было ещё. И прямо сейчас что-то менялось в многовековом противостоянии внутри их семьи. В первый раз. Я видела, как Ян пытается снять шлем Смога. Властитель ада стоял на коленях. Константин копил силу тысячу лет, и теперь её хватало, чтобы его одолеть. Сквозь гул ветра они с Яном оба зовут Валентину, и она оборачивается, прерывая бой. Прежняя нерешительность вспыхивает во взгляде, когда она смотрит на отца. Ян кричит ей, чтобы она с ним разобралась, как уже кричал когда-то, когда она не рискнула, боясь последствий. Боясь, что у неё не получится, что отец всё равно победит, что отомстит ей, накажет. Ян продолжает орать на неё, и Валентина медленно опускает ресницы, выжидает несколько секунд в нерешительности, затем делает глубоких вдох, и в миг поднимает глаза. Тело Смога разрывается на куски, разлетается. Она сделала то, на что не решалась много лет. Она положила конец этой битве.

Теперь я понимала, что Смог на самом деле ненавидел людей. Искренне и самозабвенно. Он так преисполнялся в своей ненависти, что ему было всё равно на мировой баланс, который он клялся Тьме поддерживать. Он ненавидел их, потому что его дети очень сильно их любили. Они должны были их любить, но не так искренне, а свысока, любя их как своих подданных, как тех, кто им поклоняется, как рабов, как безвольных низших существ. Потому что драконы были лучше всех, выше всех. Ценнее всех. Ценнее волков, других ирийских богов. Драконы были совершенны. Их врождённое самолюбие и высокомерие — Смог был их средоточием. Фундаментом. Основой. Предводителем. Но Константин полюбил одну из них, как равную. Высокородный дракон из королевской семьи полюбил… человека. Оболочку, как Чернобог называл. Душу, которая была никем и ничем. За это Смог ненавидел их.

Я не знаю, что теперь с ним было, но, сомневаюсь, что уничтожение физической оболочки, плотного тела, могло убить существо нави, не говоря уже о древнем боге. Но синих искр, испаряющих ошмётки его силуэта — не наблюдалось.

Последнее, что я вижу, это как драконы и туросики начинают менять звериное обличие на человеческое, и как по очереди начинают склоняться на колени перед теми, кто поверг их повелителя. Перед теми, кто был его наследниками — наследниками ада. И прежде, чем ветер Александры успевает окончательно утихнуть, я, перепачканная собственной кровью, без сил падаю в обморок.

***

Когда я распахиваю глаза — жаркая багровая пустошь окружает моё тело. Рубиново-сапфировая галька впивается в поверхность спины и бёдер, а шею и лицо щекочут волосы — мягкие пряди рыжих локонов, рассыпанные на меня словно дождём. Тихий низкий голос Валентины выводит меня из темноты, в которую я провалилась — рядом кружат фразы и слова на таком уже привычном, но по-прежнему непонятном праславянском языке, складываясь в заклинание. Дракониха застыла надо мной, её изящные аккуратные руки мягко прикладываются к моим ключицам, попеременно перекочёвывая на моё раненное бедро; не сразу осознаю, что ворот платья широко распахнут, а подол — задран почти до пояса, полностью обнажая мои ноги.

Между бархатистой кожей её рук и кожей моего человеческого хрупкого тела, висящего на волоске от смерти — вода. С трудом поворачиваю голову на бок и цепляюсь взглядом за пустые стеклянные колбы, похожие на те, что Ян несколько дней назад припрятал в кармане своего камзола, когда мы находились в кабинете князя в замке — ёмкости с мёртвой и живой водой, в этот самый момент исцеляющих меня.

Пока губы Валентины шепчут, а рыжие волосы чуть отстраняются от моего лица, делаю рефлекторный глубокий вдох вязкого душного воздуха, кишащего запахом кипящей смолы, ощущаю, как мои лёгкие тяжело наполняются им, обжигающим подобно лаве, и пытаюсь сфокусировать взгляд на высоком мрачном замке, вершиной уходящем в огненные тучи, у подножия которого я лежала, и на силуэтах, которые выходили из него. Сперва они казались мне едва различимыми тенями, а затем я узнала в них Яна, Константина, Гая и Алексея, и вместе с ними — мужчину, которого я уже видела ранее, лицо которого мне показывал Ян, вытаскивая из собственной памяти, позволяя мне заглянуть в его мысли. Этот мужчина был Трояном. Значит, они освободили его.

Теперь кроме шёпота Валентины невольно вслушиваюсь в разговор братьев с богом конца света, которые обсуждают условия сделки, заключённые с его возлюбленной Живой. Мужчина, услышав её имя, вскидывает руки, покрытые чёрными лентами татуировок, к длинным растрёпанным и запутанным волосам и приглаживает их, как-то незаметно и в то же время стремительно преображаясь — прямо на моих глазах, подчиняясь магии пряди укорачиваются, седая борода исчезает, а сутулые плечи мужчины распрямляются — он меняет свою сущность, принимает очередную из своих трёх форм, на этот раз превращаясь из старца в мужчину средних лет. Он словно чувствует, что я на него смотрю, и переводит на меня взгляд. Нас разделяет расстояние в несколько десятков метров, но могу поклясться, что даже отсюда вижу, как в глубине радужек его глаз кишит самая чёрная мгла, оттенка исчерчивающих его тело татуировок. А затем различаю и его голос, доносящийся до меня приглушённым эхом, теряющемся на полпути, находя преграду в плотной стене густого воздуха. Он говорит что-то о Тьме, в которую я окунулась в озере.

— … она прошла сквозь неё… она искупалась в ней… ей следует быть осторожнее…

Он словно предупреждает их и меня, но я не понимаю, о чём именно.

Ян что-то произносит ему в ответ, задаёт некий вопрос, которого не уловить. И Троян, первое создание Тьмы, хранящий узорчатые следы её прикосновения к своему телу, отвечает:

— … я не способен ею управлять…

Знаю, что он имеет в виду Тьму, ту первозданную, ту самую, частицы которой наполняли озеро, ту самую, которая по словам Яна не должна была знать, что я здесь. Но я всё ещё была далека от понимания, далека от истины о том, чем это может для меня обернуться. Я была жива. Я была цела. Она не расщепила меня, не уничтожила. Я была в порядке.

Но оборачиваясь на меня, все четыре брата сверлят меня глазами, и Константин вдруг произносит странную фразу.

— Мы что-нибудь придумаем.

Замечаю, что в этот момент его ладонь опускается на плечо Яна, и мой дракон спешно отворачивается от меня.

Что значит эта фраза? Что означает моё соприкосновение с Тьмой? Я не знаю. Мои мысли путаются, голова всё ещё тяжёлая, и в ней не находится места тревоге и волнениям. Она переполнена произошедшими событиями и предстоящими, и я выталкиваю эти мысли из своего сознания, развеивая в раскалённом дуновении ветра, хороня в земле пекла, усеянной галькой из драгоценных самоцветов.

Шёпот Валентины утихает, тихие всхлипывания рядом со мной заставляют меня обернуться. Кто-то плачет, но не она. В нескольких шагах от нас обеих застыла Александра. Её руки были сложены на груди, периодически она подносила ладонь к лицу, утирала слёзы и начинала, словно в нервном порыве всхлипывать, в то же время гневно поглядывая на свою старшую сестру.

Не знаю точно, по ком или по чём она плакала, но скорее всего одной из причин был отец — прямо сейчас она, скорее всего, злилась на Валентину за то, что та позволила не просто одолеть братьям владыку пекла, а самолично обезоружила отца, моргнув, раскрошив его тело одним взмахом своих длинных ресниц. Кем бы он ни был, Александра любила его, как бы ужасно он со всеми ними не поступал, она не могла избавиться от этой врождённой, навязанной самой природой вселенной, безусловной любви. Но, кроме того, Александра смотрела и на меня, и её губы прошептали тихое слово: «прости». И это удивило меня. Этот же самый взгляд она переводила на Яна, который давно отвернулся от нас и разговаривал с Константином, впивалась глазами в его спину, и шептала такие же слова и плакала. Это бесконечно наталкивало меня на размышления о том, что Александра всё же не ненавидела его. Возможно, злилась, но не ненавидела. Она винила себя за то, что дала мне упасть в озеро, хотя это и было сущей случайностью, неосторожностью. Она сделала это не специально и винила себя за всё, что произошло внутри этого зловещего замка. Александра всё ещё представала передо мной застрявшей между двух огней, разрывавшейся между чувствами к отцу и своим братьям с сестрой, между двумя сторонами, которые противостояли друг другу, но которые все вместе были и оставались её семьёй. Я могла её понять, после нашего разговора у озера — могла. И ответа на то, правильно ли она поступала, не отказываясь от отца не смотря ни на что — у меня не было. Возможно, она была просто не в силах. Александру ещё ждал долгий путь, чтобы многое осознать. Как и самого Смога, если его всё же не расщепили, ведь до самого последнего момента перед потерей сознания я так и не увидела синих искр. И времени для переосмысления своих поступков у них было предостаточно — целая вечность.

Плотная ткань покрывает мои ключицы — руки Валентины застёгивают пуговицы чёрного платья на моей шее. А затем она подаёт мне ладонь, чтобы я могла встать.

Когда оказываюсь на ногах, слегка покачиваюсь, и Валентина подхватывает меня под локоть и даёт мне опереться на свою руку. Другой, свободной, она вдруг проводит по моим волосам, поправляя их, и как мне на мгновение кажется — гладит меня, бережно и мягко, как ласкала бы ребёнка. Смотрю на неё недоверчиво, не узнавая, но она не обращает на мою реакцию никакого внимания — её взгляд направлен на братьев, от него исходит влажный блеск, словно от собравшихся в них слёз, не выпускаемых усилием воли наружу. Словно от страха, который захватил её от осознания того, что она сделала, и всё ещё не отпустившего её, хотя всё было уже кончено — на этот раз она сделала то, что должна была. Она не оставила Яна одного противостоять отцу. Никто из них не оставил его одного, как в былые времена, приняв решение сражаться. Не оставили ни его, ни Константина, боровшегося в память о своей личной трагедии, когда из боли родилась невиданная сила, позволившая, наконец, одолеть отца, не позволившая случиться несчастью вновь.

— Что с Чернобогом? — спрашиваю я, пока мы всё ещё стоим поодаль от фигур мужчин, укрытых тенями, отбрасываемым замком. Над ним бурлит алое светило, извергающее в небо всполохи лавы и огня.

— Он пробудет некоторое время в пекле, — ровно отвечает она, застыв и не моргая. — В своём замке. В одной из клеток в собственной тюрьме.

Значит, они всё же не расщепили его. Не смогли или не захотели… Верным ли было это решение — решать не мне. Пытаюсь смутно представить, но не могу вообразить, сколько времени, сколько веков, тысяч или сотен тысяч лет понадобится Чернобогу провести в заточении, чтобы осознать, что он натворил за все эти годы, чтобы раскаяться и измениться. Троян провёл в этой тюрьме тысячелетие, и это даже на малую долю не успело повлиять на него.