Чтение онлайн

Ким не стал задаваться вопросом, где и когда призывник Волков приобрел опыт армейской службы, а просто сообщил начальнику одной из команд, что парня следует поставить старшим, а заодно поручить ему же провести первые уроки японского. Оказавшись пусть временным, но начальником, Всеволод приготовился доказывать свое командирство силой, но, к его удивлению, ничего подобного не потребовалось. Четыре десятка парней совершенно спокойно приняли известие о его назначении, даже наоборот — предлагали помощь. «Однако, — размышлял недавний сержант Волков. — Приходится признать, что в этом времени отношение к службе в армии — принципиально иное. Или это именно в этом мире? Надо будет папане письмецо черкнуть — заодно и спросить…»

Его команда загрузилась в общий вагон и неспешно покатила на восход. И снова Всеволоду оставалось только поржаться происходящему: их кормили в вагоне-ресторане. Правда, не слишком дорогим комплексным обедом, но сопровождавшие их командиры не имели ничего против, если призывник за свои средства заказывал что-то другое. Причем, из цены заказанного блюда вычиталась стоимость того, вместо чего его заказали и что было проплачено по воинскому требованию[8].

Вечерами в вагоне надрывались две тальянки, и призывники дружно пели «Дан приказ ему на запад», «Наш паровоз», «Мы молодая гвардия», «По долинам и по взгорьям» и еще множество разных песен, известных и не очень. Иногда к призывникам присоединялись и командиры, и тогда хор выводил:

Мы не знали устали,

Проходя тайгой,

Согревал нас в ярости

Бешеный огонь

Молодые мускулы окрепли в те года,

Славься, Приамурская вторая, навсегда![9]

Всеволод не удержался и тоже спел «Эх, дороги», а потом, плюнув на последствия, исполнил «Some Say the Devil Is Dead»[10], сопроводив исполнение собственным переводом. Сальные слова, балансировавшие на грани непристойности, привели простодушных призывников образца 1930 года в восторг, и уже в Благовещенске — конечном пункте их маршрута, команда шагала, дружно вопя безбожно перевранные слова этой песенки, вполне сошедшей за маршевую. За что краскомы и взгрели старшего по команде призывника Волкова. Правда, отчитывая, они еле сдерживали улыбки, что не укрылось от внимательного взгляда отставного сержанта, и потому он особенно не переживал.

Лагерь формируемой дивизии оказался километрах в пяти от города — рядом с селом, носившем смешное название Будунда[11]. Всеволод только присвистнул, когда увидел стоящие в чистом поле ворота, несколько легких вышек и ряды брезентовых палаток. «Однако, — мысленно хмыкнул бывший сержант. — На улице примерно плюс пять по Цельсию. Днем. Ну да, — он резко выдохнул и последил за клубами вырвавшегося изо рта пара. — Ночью — минус, с гарантией. И жить в палатках? Веселая у нас начинается жизнь…»

В палатках имелись печки-буржуйки, но Волков прекрасно понимал, что толку от них не будет. Имелось несколько дощатых зданий — столовые и учебные классы, но в основе — все те же палатки. «С другой стороны, — размышлял Всеволод, — все не так, чтобы и плохо. Либо мы здесь — до осени, максимум, либо нам что-то построят. Или мы сами построим. Но одно можно сказать совершенно точно: здешнюю зиму мы в палатках не перезимуем…»

Их отправили получать форму — новенькую, хрусткую, с залежавшимися складками, такие же новенькие сапоги, по две пары портянок, полотенца и завели в громадную палатку-баню, где возле печей было нестерпимо жарко, а в двух шагах от них — нестерпимо же холодно. Призывники, постоянно ежась и вздрагивая, кое-как вымылись. Потом был обед — странноватый, на взгляд Волкова и несъедобный, на взгляд всех остальных. А все потому, что обед оказался японским. Мисосиру[12], сифудо-тяхан[13] и сасими[14] из лосося, осьминога, креветок и еще какой-то рыбы с дайконом и листами сисо потрясли воображение призывников. Они бестолково тыкали палочками в чашки, самые смелые пытались зацепить собственными ложками или хлебнуть из чашек через край. После чего тут же кривились и начинали плеваться: вкус был непривычен и казался неприятным. Впрочем, как и запах…

Единственными, кто быстро освоился с незнакомыми блюдами, оказались двое комсомольцев-корейцев из местных и, разумеется, Всеволод. Корейцы вытащили свои чоккарак[15], а бывший сержант взял лежавшие рядом с ним хаси[16], и вся троица налегла на еду.

Сидевшие за соседним столом японцы весело поглядывали на новоприбывших и со смехом обсуждали их мытарствия с обедом. Достаточно быстро Волкову надоело слушать примитивные остроты недавних крестьян — происхождение японцев он определил по тем сравнениям и эпитетам, которыми они награждали советских красноармейцев, а потому он оторвался от еды и громко четко произнес на языке детей Аматэрасу:

— Грубый подобен горбатому, невоспитанный — хромому. Солдат не тот, кто жрет все, что видит, а тот, кто свой долг свято выполняет! Еще что-то смешное есть? Тогда скажите — вместе посмеемся.

Он прекрасно понимал, что фразу построил коряво и, наверняка, не совсем грамотно, но точно знал: понять его можно. И без напряга. А потому, когда смешки как по мановению руки стихли, внутренне возликовал. «Папаня сейчас был бы мной доволен, — гордо думалось Всеволоду. — Четко я все рассчитал. Если уж у наших япошек понятие «долг» чуть ли не самое главное в жизни, то уж у этих «камикадзе» долг — это ва-а-а-аще!»

— Волков, а ты им сейчас чего сказал? — спросил новобранец по фамилии Прохоров.

Был он родом откуда-то из-под Рязани — здоровяк с льняными вихрами, круглым простодушным лицом и грандиозным количеством веснушек. В бане Всеволод обратил внимание на то, что они покрывали у Прохорова не только лицо, но и плечи, руки, грудь спину и, кажется, даже живот. «Рязань косопузая» скривившись ковырялся ложкой в мисосиру, вылавливая из него кусочки водорослей и разглядывая их с нескрываемым подозрением.

— Сказал, что грешно смеяться над убогими, — хмыкнул бывший сержант и вдруг рявкнул, — А ну, духи, жрать! Все, до донышка! В армии нагрузки — не в поле с косой баловать! Без жратвы ослабнете, и мне что — на горбу вас таскать?! Еда не обязана вкусной быть, она питательной быть должна! — В этот момент ему вспомнились рассказы отца о «деликатесах» Советской Армии: «бигусе» из перекисшей капусты и картошки и «белом медведе» — вареном сале, на шкуре которого кое-где оставалась щетина, и он буквально зарычал, — ЖРАТЬ, Я СКАЗАЛ!!!

Яростный рык оказал на всех магическое действие. Японцы дружно, словно их дернули за невидимые ниточки, отвернулись, а советские судорожно схватились за свои, вытащенные из-за голенищ новых сапог, ложки и накинулись на неизвестную еду. Они давились, глотали не жуя, но, в результате, расправились с обедом даже быстрее своих товарищей из страны Восходящего Солнца.

— А паренек-то — молодец, — заметил один из надзиравших за порядком в столовой командиров. — Крепко своих в руках держит.

— После Торжественного Обещания[17] смело можно два треугольника в петлицы дать, — кивнул головою другой. — А если еще и в подготовке себя покажет — так и все три[18]…

И побежали дни военной службы. Подъем, зарядка, построение, завтрак, построение, развод, учеба, работы по территории и хозяйству. Построение, обед, занятия японским языком, снова учеба, построение, ужин, построение, отбой — вот основные вехи всех армейских дней, так хорошо знакомых всем, кто пробовал хлебать из армейской миски и совершенно непонятные штатским. К собственному несказанному изумлению Волков чувствовал себя, словно рыба в воде — так, словно вернулся домой, в свое время.