Далекое море
Шрифт:
– Вообрази, что у него творилось на душе? Надо же было встретить тебя ни свет ни заря, после того как он всю ночь неизвестно где прошатался!
Какое-то время они ехали молча.
– Мы с мамой рассудили, что единственный выход – женить его. После свадьбы они переехали сюда, где жила ее семья. В общем-то, как человек не такая уж она и плохая. Любила его до умопомрачения, да и сейчас любит. И все бы хорошо, но к брату у нее нет доверия. Ни грамма. Из-за слепой любви… Роется в его вещах, ни с кем не дает встречаться. Вот почему он попросил меня составить вам компанию сегодня. Мы с мамой – единственное исключение. Сноха терпеть не может людей из нашей бывшей церкви, ведь они – последняя ниточка, которая связывает брата с Кореей… и потому каждый раз, когда кто-то из наших прихожан приезжал сюда, брат с женой сильно ссорились. Мама предлагала ему развестись, но однажды брат сказал: «Мама, как-то я уже дал обещание Богу и не сдержал его. Если и сейчас не сдержу, то это будет уже третье предательство». А потом пошли дети один за другим. Аж четверо…
Машина мчалась вдоль Гудзона. Она смотрела прямо перед собой. Если представить, что ее сердце – Манхэттен, то сейчас был тот самый миг, когда башни-близнецы рухнули и весь город горел в огне. Эпицентр боли – Граунд-Зиро…
Сестра осторожно поинтересовалась:
– Роза… Ты не хочешь спросить, почему он сказал тогда «третье предательство»?..
Она нервно закусила губу и после некоторой паузы проговорила:
– Знаешь, по ощущениям, сегодняшний день тянется дольше, чем минувшие сорок лет… хотя нет, даже дольше всей моей жизни.
– Мне тоже до слез обидно. Роза, ты не представляешь… брат хотел умереть. И чтобы не потерять его, мы с мамой нянчили всех четверых детей. Если не нервировать сноху, она не будет изводить брата, а тогда и нам можно перевести дух. Хорошо, что у брата есть отдушина – велосипед. Если бы он не гонял на большие расстояния в десятки километров, он бы просто-напросто умер.
Она не отрывала глаз от ночных огней Манхэттена, расцветивших речную гладь Гудзона. Вдруг вдалеке сверкнула яркая вспышка, выбелив воду в реке. Это была молния, мгновенно превратившая мир в черно-белое кино. Ветер не утихал. Все вокруг показалось таким бессмысленным. Молния вспыхнула снова. А вместе с ней сердце пронзила боль.
– Такой ветрище… Не иначе, надвигается буря. Высади меня где-нибудь за мостом Квинсборо и поезжай скорее домой, да будь осторожна.
– Ага, по прогнозу передавали штормовое предупреждение. Ты тоже береги себя!
О новой встрече они не договорились.
24
Боль, поначалу слабая, постепенно нарастала. Сердце ныло, как это бывает при сильной зубной боли.
В этот поздний час лишь гостиная была слабо освещена, а в спальнях на втором этаже все, видимо, уже спали. Она хотела достать воду из холодильника, но остановилась у стола.
«Тетя, на цыпочках танцевать не трудно. Самое сложное – замереть, стоя позади тех, кто танцует на сцене. Но наша преподавательница говорит, что неподвижное стояние – это тоже танец…»
Ей вдруг пришло в голову: раз неподвижное состояние тоже считается танцем, что, если замершая боль никуда не исчезала, а существовала все это время и даже с годами становилась сильнее. А также любовь и тоска… И вот сейчас эти боль и тоска, достигнув своего апогея, вырвались наружу и подчинили ее себе. Обезоруженная и обездвиженная, она беспомощно cкрючилась у стола. Зазвонил мобильный. Его сестра. Сначала из вежливости поинтересовавшись, хорошо ли она добралась, сестра после минутного колебания сказала:
– Прости! Брат строго-настрого запретил говорить тебе, что с прошлого месяца он живет отдельно. Но я не хочу, чтобы из-за очередной лжи вы потеряли друг друга. Правильно-неправильно, одному Богу известно – Ему и решать. Знаешь, я скучала по тебе. Очень! И хотела увидеться с тобой просто так, а не ради праздного любопытства. Тебе и самой известно, какая штука – жизнь. Тех, кто, казалось бы, создан друг для друга, судьба почему-то разводит, сталкивая совсем не с теми… И все это так печально, что хочется плакать… Роза, честно: я ужасно была рада увидеться с тобой. Вот вроде уже и домой приехала, а все никак не могу выйти из машины. Кажется, стоит увидеть лицо матери – и обе разревемся. Мы-то знаем, что брат за всю жизнь так и не обрел счастья.
Непонятно было: то ли ей плакать, то ли смеяться. Как была в пальто, она рухнула без сил на стул. Потом пришло сообщение от дочери.
Мам, вижу, ты хорошо добралась! Ну как? Встретила свою первую любовь? Прям чешусь от любопытства!
Хотела сделать видеозвонок, да боюсь помешать вашему свиданию, так что оставляю сообщение. Мам, что ты там наговорила про меня бабушке? Она недавно позвонила мне по видеосвязи. Увидела меня – и в слезы: «Как же ты там, бедная-несчастная? Не тянет ли на что-нибудь остренькое? Может, деньги нужны на всякие мелочи – давай вышлю!» А потом: «В этом мире – что в Америке, что в Германии, что в Корее – все мужики на нас, женщин, свысока смотрят, а ты не думай хвост поджимать! Ведь, как ни крути, созидательную миссию Творца в итоге продолжают именно женщины, вот мужики из ревности и выкаблучиваются…» Ой, уморила наша бабушка! Давно я так не хохотала… А! Мам, кстати! Бабушка сказала, прилетит в Корею, когда наступит срок рожать. Чтобы супом из морской капусты меня кормить. Я ей: «Да брось, бабуля, какой там суп, я и сама справлюсь…» А она мне: мол, от твоей матери толку мало, к тому же она одно дитя народила, а я троих на ноги поставила, так что со мной тебе будет поспокойнее. Представляешь? Так прямо и заявила! У нас не бабуля, а супервумен! Да вы у меня обе просто самые-самые! Я тоже стану хорошей мамой для моего малыша!
В это время на первом этаже скрипнула дверь – из своей комнаты с книжицей в руке вышла мать. Очки на цепочке висели поверх ночного халата. Увидев, что дочь, не раздевшись, сидит у стола, она сказала:
– Поздновато ты.
Мать подошла и открыла холодильник.
– Мам, у нас есть тайленол?
Потянувшаяся было за апельсиновым соком, та обернулась и после минутной задумчивости спросила:
– У тебя что-то болит?
Она вздрогнула. Внезапно осенила мысль: до чего же они с матерью похожи! Обе следили за размером талии, боясь располнеть; моментально охладевали к слабым, уязвимым мужчинам; в критические минуты жизни сбегали и наблюдали за событиями со стороны. Возможно, она недолюбливала мать именно за сходство между ними. А раз они так похожи, матери было достаточно беглого взгляда, чтобы почувствовать ее угнетенное душевное состояние. Когда отец напоследок сжал ее руку и, точно прощаясь, умоляюще проговорил: «Уезжай из этой страны!» – она не смогла ответить ему, кого так безмерно любила: «Отец, я не покину тебя!» От тела, измученного долгой болезнью, дурно пахло. В заросшем щетиной изможденном лице ничего не осталось от молодого, бравого профессора. Отец казался ей чужим и отталкивающим. Она ничем не отличалась от матери, которую все это время осуждала. А теперь жизнь, собрав воедино все ее былые промахи и ошибки, в эти минуты, яростно беснуясь, выпустила их на волю, как выпускают из клеток диких животных. И противостоять этой вакханалии было бессмысленно – оставалось лишь бессильно наблюдать, как рушится ее привычный спокойный мирок и открываются старые раны.
– Да, мама, болит, – неожиданно покладисто призналась она.
– Cейчас, погоди.
Мать исчезла в комнате и вскоре вернулась с двумя таблетками. А пока ходила за водой, она успела рассмотреть книжку, что осталась на столе. Роман Хемингуэя «И восходит солнце». Ей припомнился фильм, в котором главную героиню бесподобно сыграла восхитительная Грета Гарбо.
– Знаешь, с возрастом понимаешь, что боль и страдания – это неотъемлемая часть жизни. Душевной или физической ране сопутствует посттравматический синдром – это правда, но после всегда наступает улучшение. Порой именно благодаря страданиям мы закаляемся и взрослеем. Сетовать на боль и раны – значит видеть лишь одну сторону медали. Не беги от них. Не надо их бояться. Это как серфинг: только преодолевая волны можно достичь дальних горизонтов. Претерпевая страдания, мы встречаем день и ночь, молчим и общаемся… В молодости, хоть ты тресни, этого не постичь. Однако теперь и тебе уже за пятьдесят, теперь и ты сможешь понять. Не терзайся слишком уж сильно! А то превратишься в старую страшную толстуху, – изрекла мать на удивление спокойным тоном; ее слова прозвучали как доброе наставление умудренной жизнью женщины и старшей подруги. Она шмыгнула носом. А на последней фразе даже усмехнулась.
– Я много ненавидела и много роптала. Однако, дожив до возраста, когда смерть уже не страшит, начинаешь понимать, что любимым надо признаваться в любви, а с недругами следует просто обмениваться дежурными фразами типа «промозгло сегодня, не правда ли?»… В конце концов приходишь к выводу, что, кроме этих двух фраз, больше ничего и не нужно. С годами, Михо, осознаешь, что большего и не требуется…
Она вскинула глаза на мать и пригляделась. На лице без макияжа то там, то здесь проглядывали старческие пятна, распущенные волосы – ломкие и безжизненные после бесчисленных покрасок – выцвели и потеряли блеск. Перед ней стояла старенькая, высохшая женщина, но впервые в жизни она показалась ей прекрасной. Благодаря упорным стараниям живот не отвис, и благодаря тем же упорным стараниям осанка оставалась прямой, а невозмутимое лицо было преисполнено достоинства. Она сама не заметила, как очутилась возле матери и обняла ее. Мама была такой маленькой, хрупкой и одновременно очень мягкой. Трудно припомнить, когда в последний раз она обнимала ее от всего сердца, не считая дежурных объятий в аэропорту. Да и вообще, как же давно она не ощущала маминого тепла…
– Мам, я тут подумала, а ведь Хемингуэя сильно подкосила его первая любовь. Он-то любил от всего сердца, а та женщина отнеслась к его чувствам слишком поверхностно и оттолкнула, воспринимая их отношения как мимолетное увлечение, не сумев оценить искренность его намерений. И когда Хемингуэй узнал о ее предательстве, он страшно разозлился, и сердце оказалось глубоко и неизлечимо ранено… Она потом приехала к нему на Средний Запад, но он не смог ее простить. Потрясение от предательства было слишком велико, чтобы повернуть все вспять. И из-за этой сердечной травмы Хемингуэя всю жизнь бросало от одной женщины к другой.