Чтение онлайн

– Да ну, чушь какая! Он просто нашел себе отговорку, чтобы вести разгульную жизнь, – отрезала мать.

Она невольно рассмеялась. Похоже, ее старушка приняла свой прежний облик.

Так глубокой ночью они двое – мать и дочь – смеялись, стоя посреди кухни.

Побережье Майами обдувал легкий бриз. Под предлогом проводов Михо, вылетающей завтра в Нью-Йорк, профессора собрались в баре, что пристроился к террасе отеля с видом на море. Темой беседы по-прежнему была первая любовь.

– Хочу рассказать вам о своей матери, – заговорил профессор Ли с кафедры английской литературы, который всегда отличался сдержанностью и безупречными манерами.

– Мой отец – известный адвокат. Не знаю, может, вы и слышали о нем – он состоял на службе у президента.

Ей припомнились разговоры о том, что профессор Ли родом из довольно-таки почтенного семейства.

– А вообще, отец – выходец из бедняцкой семьи, старший сын. Рассказывают, после университета он долгие годы готовился к сдаче юридического госэкзамена и оттого припозднился с женитьбой, познакомившись с моей матерью аж в тридцать лет, и то при посредстве свах. Мама же была самой обычной девушкой из самой обычной семьи. Ну, даже не знаю, что еще можно про них добавить… Сказывали, отец влюбился в маму с первого взгляда. Они поженились и жили в мире и согласии. Родив нас, пятерых детей, мама умерла от болезни, когда я учился в начальной школе. Из всех самый младший, я даже не плакал, сидя во время похорон на закорках у старших.

Было не совсем понятно, при чем тут первая любовь его уже почивших родителей, но вся честная компания затихла и внимательно слушала.

– После смерти мамы отец привез из деревни какую-то старушку, приходящуюся ему дальней родственницей. Так мы и росли под ее присмотром. Уже повзрослев, я припоминал, что старшие родственники склоняли отца к новой женитьбе. Но он как будто их не слышал. И одно из самых отчетливых воспоминаний о батюшке – это то, что, как бы поздно он ни возвращался домой после полуночных возлияний, на следующее утро он непременно посещал мессу. Это меня всегда поражало!

Перед смертью в палате хосписа наш благообразный старик смог увидеться со своими отпрысками: мы – все пятеро его детей – собрались попрощаться с ним на смертном одре. Напоследок отец обратился к нам с таким напутствием:

«Как умру, поминки по мне не проводите, а лучше в день смерти вашей матери помолитесь за нас обоих и отслужите мессу. Не знаю, могу ли назваться верующим человеком, но, когда ваша мать отошла в мир иной, я подумал: „Неведомо, есть Бог или нет, но я от всего сердца благодарен религии, что дарит надежду на встречу с вашей матушкой!“ Поразительно, но я полюбил ее с первого взгляда и до сих пор любовь не угасала во мне ни на миг. Это чувство ни разу не покидало меня за все двадцать лет совместной жизни, а затем и в последующие сорок лет после ее кончины, вплоть до сего часа. Вот и сегодня, перед тем как оставить этот мир, больше всего на свете я хочу увидеть вашу мать. Безмерно стосковался по ней».

Спустя два дня отец смежил веки. Я тоже люблю жену и за все ей благодарен, но, слушая рассказ отца, подумал: «Неужто на свете бывает любовь, подобная этой? Ну ладно в молодости и на протяжении совместно прожитых двадцати лет… но как возможно так любить супругу после ее смерти даже по прошествии сорока лет? В прошлом году я побывал в Мемориале 11 сентября и увидел цитату из поэмы Вергилия: „No day shall erase you from the memory of time“».

Когда из его уст на английском прозвучало «No day shall», она вдруг обратила внимание на слово «shall». О нем рассказывали в детстве на уроках английского языка: слово несло в себе значение будущего… значение судьбы или фатума.

Все примолкли и подняли бокалы. А ей подумалось здесь, на побережье Майами: «Выходит, время и смерть бессильны перед любовью?»

Мама уснула, а ей все не спалось. Она спустилась на кухню, налила себе виски со льдом и вернулась в комнату. В окна порывисто стучался ветер. Ей вдруг захотелось увидеть распустившуюся в Сунчхонском храме Кымдунса красную сливу. Она открыла телефон. На экране высветилось ее смазанное изображение на фоне Всемирного торгового центра. Надо же, как сильно дрожали его руки… Пролистав галерею, она нашла присланное дочерью фото с цветами дикой красной сливы. И сделала короткую запись в телефонных заметках:

Она допила виски и погасила свет. Нервы будто оголились в темноте, кололи иголками. Встреча после сорокалетней разлуки и все случившееся за день налетело и закружилось у подушки в бесконечном хороводе. И сравнение жуткого ветра, беснующегося за окном, с ее внутренним голосом не казалось преувеличением.

Возбуждение не утихало, как бывает после просмотра шокирующей киноленты. Послышалось, как где-то с грохотом обрушилось что-то тяжелое и громоздкое. Ею овладело чувство, что после сегодняшней встречи тот мир, который она нечеловеческими усилиями пыталась сохранить все эти годы, разбился вдребезги. Она не испытывала ни печали и ни боли, ни триумфа и ни тоски. Перед закрытыми глазами со скоростью американских горок пронеслась ее сорокалетняя жизнь без него.

Была ли она счастлива – трудно сказать… Была ли несчастна? Какое-то время – да… Нередко отношения, которых она так жаждала, ускользали от нее, когда ощущались уже почти на кончиках пальцев, когда вот-вот должны были воплотиться в нечто осязаемое, в счастливый союз. Но, взвиваясь вихрем вверх, они бесследно исчезали. Болезненные мысли заставили ее перевернуться на другой бок, при этом с губ сорвался невольный стон.

Если бы у нее спросили, она бы ответила, что все на свете – как рождение и смерть, неожиданные встречи и расставания – предопределено судьбой.

Если бы у нее спросили, любила ли она кого-нибудь до смерти, она бы не знала, что сказать: для нее это тоже загадка. Если бы спросили, остались ли сожаления, она бы воскликнула: «Что за бессмысленный вопрос!..»

Однако за всю жизнь никто не задавал подобных вопросов. И она ни разу в речи не использовала слово «shall».

Уснуть не удавалось, поэтому она села на постели.

Здесь, в этих чужих стенах сестринского дома, слышалось завывание ветра на улице. Стояла смутная, тревожная ночь, когда выпивка и книга не помогают забыться сном. Она подошла к окну и выглянула во двор. В свете фонаря под оголенным вишневым деревом виднелись кусты, из последних сил сопротивляющиеся мощным порывам ветра. Где-то в груди невидимым прессом давила тоска. Давление нарастало, все больше и больше сжимая в своих мощных тисках сердце, в душной комнате было трудно дышать.

Накинув пальто поверх пижамы и укутавшись все в тот же черный шарф, больше напоминавший палантин, она осторожно проскользнула к входной двери. Толкнув ее, вышла наружу.

Порыв леденящего ветра накрыл ее яростной волной и буквально поволок за собой. Однако, как ни странно, вместо страха она ощутила живительную бодрость. И хотя на улицу она вышла не по своей воле, а увлеченная какой-то неведомой силой, освежающие струи холодного ветра избавили грудь от тисков. Бывали в ее жизни моменты неимоверного напряжения, когда нервы натягивались, словно струны. И в такие минуты она слушала «Концерт для скрипки с оркестром ми минор» Мендельсона в исполнении юной Чон Гёнхва. И каким бы раскаленным ни было напряжение, какими бы воспаленными ни были ее чувства, по силе они всегда уступали эмоциональной мощи скрипичных пассажей. Натянутые до предела чуткие пронзительные струны успокаивали ее оголенные донельзя нервы. Вот и бушующая снаружи стихия в своем неистовстве превосходила бурю в ее сердце и действовала на нее успокаивающе.