Чтение онлайн

Я мог сколько угодно приводить себе этот довод, но первое впечатление, произведенное на меня моей будущей любовницей, было так сильно, что оно брало верх. Я никак не мог в ней видеть такую же содержанку, как и все прочие, и с тщеславием, свойственным всем мужчинам, был склонен думать, что она вполне разделяла мое чувство к ней.

Между тем мне были известны совершенно противоположные примеры и я не раз слышал, что любовь Маргариты стала товаром, более или менее дорогим, смотря по сезону.

Но как же примирить, с другой стороны, эту репутацию с упорными отказами молодому графу, которого мы видели у нее? Вы скажете, что он ей не нравился, что ее великолепно содержал герцог и что в любовники она брала, конечно, человека, который ей нравился. Но почему она не хотела в таком случае Гастона, милого, умного, богатого, и, казалось, хотела меня, хотя и нашла меня очень смешным в первый раз?

Правда, бывают случаи, когда минута делает больше, нежели целый год ухаживаний.

Из тех, кто был за ужином, я один забеспокоился ее отсутствием. Я пошел за ней, был настолько взволнован, что не мог этого скрыть, и заплакал, целуя ее руку. Это обстоятельство в связи с ежедневными посещениями в продолжение двух месяцев ее болезни показало ей меня другим человеком, чем те, кого она знала до тех пор; весьма возможно, что она решила для любви, так сильно себя проявившей, сделать то, что она делала много раз и что не было уже для нее трудно.

Все эти рассуждения, как видите, были весьма правдоподобны; но какова бы ни была причина, побудившая ее согласиться, одно было вполне достоверно: это то, что она согласилась.

Я был влюблен в Маргариту, должен был скоро ею обладать и не мог больше ничего от нее требовать. Но, повторяю вам, несмотря на то, что это была кокотка, мне эта любовь представлялась всегда такой безнадежной, может быть, из желания опоэтизировать ее, что чем ближе был момент, когда мне уже не нужно будет больше надеяться, тем больше я сомневался. Я всю ночь не сомкнул глаз.

Я сам себя не узнавал. Я сходил с ума. То мне казалось, что я недостаточно красив, богат, элегантен, чтобы обладать такой женщиной, то я страшно гордился при мысли, что буду ею обладать; потом я начинал бояться, что у Маргариты это – каприз на несколько дней, страшился быстрого разрыва и подумывал, не лучше ли совсем не пойти к ней вечером и уехать, написав ей о своих опасениях. Но тут же переходил к безграничным надеждам, к беспредельному доверию. Я строил самые невероятные планы на будущее. Решал, что эта девушка будет мне обязана своим физическим и нравственным возрождением, что я проведу всю свою жизнь с ней и что ее любовь сделает меня более счастливым, чем любовь всякой неиспорченной девушки.

Впрочем, я не могу вам передать всех бесчисленных мыслей, которые бродили у меня в голове, пока я не заснул уже под утро.

Когда я проснулся, было два часа. Погода была прекрасная. Не могу припомнить, чтобы когда-нибудь жизнь мне казалась такой прекрасной и такой полной. Недавние впечатления ожили в памяти, безоблачные, достижимые, сулившие радостные надежды. Я быстро оделся. Я был доволен и склонен к хорошим поступкам. Время от времени сердце радостно билось у меня в груди. Приятное возбуждение не покидало меня. У меня уже не было тех тревог, которые меня осаждали перед тем, как я заснул. Я помнил только результат, думал только о том часе, когда снова увижусь с Маргаритой.

Я не мог оставаться у себя. Моя комната казалась мне слишком маленькой, чтобы вмещать мое счастье; мне нужна была вся природа, чтобы слиться с ней.

Я вышел.

Я зашел на улицу д’Антэн. Коляска Маргариты ждала ее у дверей; я пошел по направлению к Елисейским полям.

Я любил всех, кого встречал на улице.

Как любовь делает добрым!

Я прохаживался уже в продолжение целого часа от лошадей Марли до круглой площадки и от круглой площадки до лошадей Марли, когда увидел вдалеке экипаж Маргариты; я не узнал его, я его почувствовал.

Она остановилась у поворота, и к ней подошел высокий молодой человек, отделившись от группы людей, с которыми он разговаривал.

Они поговорили несколько минут; молодой человек вернулся к своим друзьям, лошади тронулись; приблизившись к этой группе, я узнал в том, кто разговаривал с Маргаритой, графа Г…, портрет которого я видел и о котором Прюданс мне говорила, что ему Маргарита обязана своим положением.

Это его она не велела вчера пускать; мне казалось, что она остановила свой экипаж, чтобы объяснить ему причину, и я надеялся, что в то же время она нашла какой-нибудь новый предлог, чтобы не принять его и на следующую ночь.

Не помню, как я провел остальной день; я гулял, курил, разговаривал, но в десять часов вечера я уже не помнил, что я говорил, с кем я встречался.

Помню только, что я вернулся домой, провел, как мне казалось, три часа за своим туалетом и сто раз смотрел на стенные и на карманные часы, которые, к несчастью, шли совершенно одинаково.

Когда пробило пол-одиннадцатого, я решил, что пора идти.

Я жил в это время на улице Прованс; я пошел по улице Мон-Блан, пересек бульвар, пошел по улицам Людовика Великого, Порт-Магон, д’Антэн. Я посмотрел на окна Маргариты.

Они были освещены.

Я позвонил.

Я спросил у швейцара, дома ли мадемуазель Готье.

Он мне ответил, что она никогда не возвращается раньше одиннадцати – четверти двенадцатого.

Я посмотрел на часы.

Мне казалось, что я шел медленно, но все мое путешествие продолжалось всего пять минут.

Тогда я начал прогуливаться по пустынной улице, где не было лавок.

Через полчаса Маргарита приехала. Она вышла из коляски и осмотрелась кругом, как бы ища кого-то.

Коляска медленно отъехала, так как конюшни были в другом месте.

Когда Маргарита позвонила, я подошел к ней и сказал:

– Здравствуйте.

– Ах, это вы? – сказала она не особенно довольным тоном.

– Ведь вы мне позволили прийти к вам в одиннадцать часов?

– Да, верно; я забыла.

Эти слова разрушили все мои утренние размышления, все мои сегодняшние надежды. Однако я уже немного освоился с ее манерами и не ушел, как, наверно, поступил бы раньше.

Мы вошли.

Нанина поджидала нас, стоя в открытых дверях.

– Прюданс вернулась? – спросила Маргарита.

– Нет еще.

– Пойди скажи, чтобы она пришла, как только вернется. Сначала потуши лампу в гостиной, и, если кто-нибудь придет, скажи, что я не вернулась и не вернусь.

Чувствовалось, что она чем-то озабочена и даже, может быть, ждет какого-нибудь неприятного посетителя. Я не знал, как себя держать и что говорить. Маргарита направилась в спальню, я не трогался с места.