Чтение онлайн

На каменном полу и вправду так жестко, что Аньес непрерывно пищит. И вообще она недовольна. А Гюи – тот очень доволен.

Вдруг он спрашивает у Аньес:

– А ты не беременна?

– Не знаю, – отвечает она.

– Хорошо бы ты была беременна.

Она пожимает плечами. Гюи усаживается рядом с ней на полу, задумчиво глядит куда-то вбок, мимо Аньес.

– Ложись, – говорит он повелительно. Ни с того, ни с сего.

– Что, снова?

Он не отвечает. Она послушненько укладывается на спину, прикрывает глаза. Ждет. Гюи принимается давить пальцами ей на живот.

– Ой, что это вы делаете?

– Ищу ребенка. Где ты его прячешь? Где вообще вы, женщины, прячете детей?

Аньес не выдерживает – заливается хохотом. Тянется руками к своему возлюбленному, лезет ему под рубаху.

– Это вы прячете моего ребенка, мессир Гюи. Вот здесь.

А на следующее утро граф Симон забрал Гюи с собой в Бигорру – женить его на старой графине, на этой еретичке – дочери, сестре, вдове злейших врагов Монфора.

Симон де Монфор как в Бигорру явился, так еще загодя принялся хмурить брови: повсюду ему чуялись ересь и недовольство. С Симоном был отряд в сто человек; все хорошо вооружены и преданы католической Церкви. Так вез Симон своего второго сына, дабы тот укрепил владения Господа на западе Страны Ок. Ибо не один только Монкад понимал, что Бигорра – ключ к Пиренеям; в этом отношении мыслил с ним Симон сходно.

Мессир епископ Тарбский подготовил уже Монфору добрую встречу: расчистил ему пути, сделал их вполне ровными. Монкада с Санчесом лишил надежды и изгнал, пригрозив еще и отлучением от Церкви, если станут чинить препятствия к браку. Взятых Монкадом на охоте кабанов велел изжарить, закоптить и, обложив мочеными яблоками, выставить на стол.

Монфору забота эта пришлась весьма по душе. Припал к стопам святого отца с искренней благодарностью. Бывали времена, когда Монфор повелевал прелатам, но наступало и такое время, когда прелаты властвовали над Монфором. Очень тонко умел граф Симон различать, когда одно время сменяется другим.

С дороги освежились, и голод утолили, и отряд симонов разместили в тепле и сытости, и потребовал тогда граф Симон, чтобы представили невесту жениху, а жениха – невесте. Да и самому любопытно было взглянуть на дочь Бернарта де Коминжа – небось, ряба, да руда, да безмозгла, как курица, если в отцовскую родню удалась.

И вот восседает Монфор – хоть и некуртуазен, но величав и спесив, как надлежит. А рядом Гюи, лицо каменное, а взгляд беспокойный.

Отец Гуг за руку приводит Петрониллу. Та одета скромно, по-вдовьи, только цепь на груди золотая. Она вежливо кланяется гостям, наклоняя свое рябенькое личико.

Монфор – не так неотесанны франки, как о них болтают! – встает со своего места, и забирает графинюшку у каноника, и подводит ее к креслам, где заранее уже лежит мягкая подушечка, и усаживает, и целует ее ручку, а после говорит, окатывая Петрониллу запахом чеснока и моченых яблок:

– А этот рыцарь – Гюи де Монфор, мой сын.

Гюи тоже встает и тоже подходит к Петронилле. Преклонив колено, как учили, говорит деревянным голосом:

– Я приехал просить вашей руки, госпожа.

Петронилла бледна, под глазами круги, тонкие губы бесцветны. Она старше Гюи ровно в два раза.

Еле слышно она отвечает:

– Прошу вас, мессен, встаньте.

Наслушавшийся в Лангедоке куртуазных романов, Гюи отвечает, как должно:

– Нет, я не встану, госпожа, покуда вы не ответите мне согласием.

– Вы же знаете, мессен, – говорит Петронилла, – что все уже решено и сговорено.

У нее такой несчастный вид, что Симон ощущает во рту привкус кислятины.

Поздно вечером, когда Петронилла удалилась в свою одинокую опочивальню, Симон задумчиво молвил:

– …Бигорра…

И потребовал вина.

И Гюи потребовал вина. И белого хлеба.

– А то от этого чеснока что-то отрыжка свирепая.

Служанка, почему-то помертвев, аж приседает.

– Белого нет, мессен. И вообще – нет. То есть… Он невкусный.

– Неси невкусный.

– Он… Ой…

Служанка мнется. Не может ведь она сказать Монфору, что хлеб освящен Оливьером, совершенным катаром?

Подражая отцу, Гюи сдвигает брови.

– Что – с червями?

– Нет, мессен.

Симон поворачивается в ее сторону, невнятно рычит – не то горлом, не то утробой, совершенно по-медвежьи. Служанку точно ветром сдувает.

Она убегает, она берет хлеб, она, плача, отламывает половину от большого каравая, несет Монфору и подает. Она отводит глаза, ей жутко.

Бедная девушка, она твердо убеждена в том, что Монфор, едва лишь откусит, так тут же и падет мертвым. Посинеет весь, и язык у него распухнет и вылезет изо рта, наподобие того, как молочная каша вылезает из котла, и шея раздуется…

И тогда ее сожгут за то, что она отравила графа Симона. И графиню Петрониллу сожгут. Скажут – по приказу графини.

И все это случится потому, что Монфор решил отведать хлеба, освященного добрыми людьми.

Однако покуда служанке мерещатся все эти страхи, Монфор и его сын – оба с удовольствием обмакивают хлеб в вино и отправляют в рот, ломоть за ломтем. И ничего дурного с ними не случается, и никакое благословение их не берет.

Монфор поднимает от кубка глаза и грозно говорит служанке:

– Брысь!

Девушка убегает, грохоча башмаками.

Оставшись наедине с Гюи, Симон возвращается к прежнему течению своих мыслей. Повторяет, еще более задумчиво, чем прежде:

– …Бигорра…

У Гюи ощутимо портится настроение.

– Какая же она старая и некрасивая, мессир.

Симон устремляет на Гюи свирепый взор.

– Бигорра?

– Графиня Петронилла. Мне совершенно не хочется любить ее.

– Видел уж, кого вам хочется любить, – ворчит граф Симон. – Через десять лет ваша Аньес будет еще страшнее Петрониллы де Коминж.

– Эти десять лет еще не прошли, – замечает Гюи.

– Зато она умрет лет на двадцать раньше вас, – утешает сына Симон. – Да и кто заставляет вас любить ее? Она должна родить вам наследника, вот и все.

Гюи хмурится. Симон дружески обхватывает его за плечи.

– Мне нужна Бигорра, – говорит он. – Вы будете стеречь для меня Пиренеи. Я хочу, чтобы мои дети породнились с Лангедоком.

Он смеется.

– Того и гляди вы начнете заноситься передо мной, мессир граф Бигоррский.