Чтение онлайн

– Нет.

– Мессен, разве вы в силах возразить мне?

– Нет – повторяет Симон. – Я невежда. В твоих рассуждениях, на мой взгляд, нет изъяна.

– Чему же вы улыбались, мессен граф?

– Тому, что ты, несмотря на всю твою ученость, погиб и сгоришь в адском огне, а я и этот невежественный приор, которых ты столь презираешь, – мы оба спасены.

– Рассудит Господь, – говорит Оливьер, отступая на шаг.

– Завтра ты будешь сожжен на костре, – говорит Симон.

– Знаю. – И Оливьер таинственно улыбается.

Тут Аньен, вырвавшись из рук симоновых сержантов, бросается к ногам графа Симона и начинает умолять о пощаде. Симон брезгливо смотрит, как Аньен корчится на полу, содрогаясь в бесслезных рыданиях, как давится собственным страхом.

Поймав взгляд Симона, Оливьер замечает – равный равному:

– Вы сами видите теперь, мессен, сколь отвратительна и слаба плоть.

Симон поворачивается к одному из своих сержантов.

– Водрузите это туловище на ноги и узнайте, чего оно хочет.

Аньена хватают за подмышки, несколько раз вразумляют по щекам и, наконец, в обезумевшем взгляде Аньена проступает ясность.

– Я хочу… я принесу покаяние, – лепечет он. – Я отрекаюсь… от преступной ереси.

– Вот и хорошо, – говорит Симон.

Вперед выступает приор от Святого Стефана. Аньен, мешком рухнув на пол у рясы приора, начинает шумно поносить катарскую веру. Он обвиняет своих бывших братьев в приверженности дьяволу.

Приор перебивает:

– Я назначу тебе покаяние. Сейчас же будет довольно, если ты прочитаешь credo.

– Credo in unum Deum, Patrem… Отец мой, я не помню.

Приор подсказывает. Аньен взахлеб повторяет.

Повторяет – а сам то и дело косится на Симона. Точно собака, что спешно заглатывает украденный с хозяйского попустительства кусок. Симон позволяет ему дочитать до конца, а после, решительно хлопнув себя по коленям, произносит заключительное слово:

– Я рад, что спасется хотя бы один. – И сержантам: – Отведите их в темницу. Завтра сожгите обоих.

– Так и сказал? «Сожгите обоих»?

– Да.

– Но ведь один, вроде бы, отрекся?

– Он сказал: «Обоих».

– Господи! Воистину, великий простец этот граф Симон.

На рыночной площади сооружен помост. Собран хворост. Погода стоит сырая и скучная, поэтому хворост собирали не по лесам, а по домам. Кое-кто из горожан спешит сам принести вязанку, но большинство лишь угрюмо подчиняется симонову повелению.

Граф Бигоррский возвратился с охоты и совершенно одобрил отцовское решение.

«Обоих». Ему любопытно.

– Жаль, что я не смог поговорить с этим Оливьером.

– Ничего, еретиков в вашей Бигорре еще предостаточно. У вас будет случай… Только никогда не вступайте с ними в препирательства. Их не переспорить. Они со всех сторон вроде как правы. Обложились стихами из Писания, как щитами. И все превзошли и постигли, не чета нашему невежеству.

Гюи глядит на Симона, широко распахнув глаза.

– А как же вы с ними спорили, мессир?

– А я с ними и не спорил. Говорю вам, они так плетут слова – не разрубишь. Я их просто не слушал. Когда они пытались смутить меня, я то читал про себя ave Maria, то повторял «иди в задницу, иди в задницу», – говорит граф Симон.

И заливается громким хохотом.

В полдень похоронно зазвонили колокола. Горы хмуро взирали слепыми белыми вершинами, как из храма выводят двух человек, окруженных стражей. Ночь оба осужденных провели в подземной крипте, под полом кафедрала, рядом со святынями – в уединении, в молитве, в промозглой сырости, с оковами на руках и ногах.

Они шли медленно, одеревеневшие от холода, мелко переступая скованными ногами. Гром колоколов заглушал тихий перезвон их цепей.

Петронилла рядом со своим мужем, на коне, как и он. В последний раз видит она Оливьера. Она встречается с ним глазами. На мгновение ей делается жутко. Вдруг Оливьер окликнет ее. Вдруг расскажет ее мужу и свекру о том, что и она некогда преклоняла перед ним колени и испрашивала его благословения. Но Оливьер молчит. Его суровое, очень старое, очень бледное лицо лоснится от пота. В углу рта капля крови. Оливьер боится.

Аньена ведут под руки. Он глубоко ныряет на каждом шаге.

Приор громко спрашивает Аньена:

– Сын мой, в последний раз скажи перед всеми, как ты хочешь умереть – еретиком или католиком?

Аньен кричит:

– Католиком!

И умоляюще глядит на Симона, тяжело дыша раскрытым ртом. Симон осеняет себя крестом.

Аньена берут за скованные руки, грубо поддергивают ближе к Оливьеру и так, за запястья, связывают, обернув их друг к другу лицом. И Оливьер, мертво улыбнувшись, целует Аньена в мокрые губы и кладет голову ему на плечо. И Аньен, хоть и отворачивается, но тоже вынужден положить щеку на плечо Оливьера.

Вздымается пламя, запаленное сразу шестью факелами, взвиваются и корчатся в огне одежды и, заглушая погребальный гром, кричат умирающие в муке люди.

Запрокинутое лицо Симона залито красноватым светом, серые глаза раскрыты – впитывают увиденное. По площади ползет жирный дым.

Потом огонь стихает. Вместе с огнем смолкают колокола кафедрала.

И вдруг тишину прорезает испуганный вопль, пронзительный и тонкий:

– Чудо! Чудо!

Колыхнувшись, толпа подается к помосту. Симон слегка трогает коня, чтобы подобраться поближе.

Оливьер превратился в черный остов. Тело Аньена осталось неповрежденным. Огонь съел только кисти его рук и обгрыз щеку, которой тот прикасался к Оливьеру.

И двух седмиц со дня брачных торжеств в Бигорре не минуло, как вытащил граф Симон своего сына Гюи из супружеской постели и вместе с ним бросился на Лурд, где в старом замке – еще римляне здесь свою крепость имели – засели Монкад и Санчес. Все не смирить им жадную душу с тем, что потеряны для них и графство, и графиня.