Чтение онлайн

Симон велит сержантам убрать руки с плеч Оливьера – пусть стоит свободно. Вот Оливьер и стоит свободно – стройный, старый, бестелесный почти – и бесстрашно глядит на Симона.

Симон говорит:

– Как завоевал я земли эти мечом и доблестью и получил их от Папы Римского и государя моего, короля Франции, в ленное держание, то и суд здесь вершу я.

– Суди же меня по своему закону, – отвечает Оливьер. – Я готов говорить с тобой.

Приор из Святого Стефана говорит:

– Этот человек поносит святую католическую Церковь и совращает в свою ересь других.

– Я не еретик, – возражает Оливьер. – Вера наша чиста, и в том, что мы исповедуем, нет поношения Господу. Отрезвитесь от опьянения тьмой и выслушайте.

Симон молчит.

Приор говорит:

– Пусть произнесет перед вами, мессен граф, исповедание свое, чтобы вы слышали и поняли.

– Хорошо, – говорит Симон.

– Мы верим в истинного Бога. В Сына Его Иисуса Христа. В сошествие Святого Духа на апостолов. В воскресение. В крещение. В спасение для человека, будь то мужчина или женщина – безразлично.

Воцаряется молчание. Симон глядит на Оливьера и безмолвствует. Глядит на одного только Оливьера, будто никого другого рядом и нет.

Оливьер поднимает руки, снимает с головы капюшон.

Приор с ненавистью произносит:

– Да, конечно. Они веруют в воскресение, но не тела. Они признают крещение, да только не водой. У них и Писание есть, но не такое, как наше, и книг Ветхого Завета они не принимают. Да, они говорят о спасении, но лишь для тех, кто перешел в их дьявольскую секту. Они лгут и уворачиваются, мессен граф, этому научил еретиков их отец – дьявол.

При этих словах приор яростно обмахивается крестом.

Симон спрашивает у Оливьера:

– Правда ли, что вы поклоняетесь дьяволу?

Оливьер отвечает:

– Мы верим в истинного Бога и к нему обращаем молитву и упование. Но признаем мы также и творца всего непотребного и злого.

– Что же есть зло?

– Все, что имеет плоть.

– И ты?

Оливьер не опускает глаз.

– И мое тело – тоже.

Симон хорошо знает Евангелие. Он превосходно понимает, какую роль сейчас навязывает ему этот еретик. Тихо скрипит зубами.

Синие глаза Оливьера улыбаются.

Симон спрашивает:

– Правду ли говорят о вас, что вы призываете дьявола, и он является вам как черный кот и что вы лобызаете его под хвостом?

– Я этого не делал, – говорит Оливьер.

– Правда ли, что вы совокупляетесь, подобно змеям, в клубке, что убиваете потом рожденных таким образом детей?

– Нет, это неправда, – отвечает Оливьер. – Многие из нас девственны.

– И ты?

– И я.

Симон – отец семерых детей, тяжеловесный, настоящее пиршество плоти. Он хмурится. Ему вдруг делается противно.

Приор говорит:

– Этот человек, Оливьер, – он смущает веру, совращает души, губит католиков. Разве всего этого не достаточно, чтобы осудить его смерти?

Оливьер, не глядя на приора, отзывается презрительно:

– Невежество – истинный враг души. Ваши прелаты, мессен граф, не прелаты, а Пилаты. Сами грешат, а осуждают смерти невинных. Не мы, а они губят людей, совращают их души.

От этого «Пилата», брошенного прямо в лицо, Симон окаменевает. Только широкие крылья носа подрагивают.

Наконец Симон спрашивает:

– Ты живешь здесь, в Тарбе? Где твой дом?

– Я пришел в Тарб только сегодня.

– Зачем?

– Вы хорошо знаете, мессен граф, зачем. Ведь это вы оторвали меня от смертного ложа, когда умирающий принимал утешение из моих рук.

– Ты знал, что я здесь?

– Да.

– Как же ты посмел явиться сюда?

Оливьер слегка подается вперед.

– По примеру апостолов, подхватив из их рук упадающий пастырский посох, ходим мы по дорогам, от селения к селению, от города к городу. Везде мы разносим слово истины. Мы как агнцы среди волков, среди гонений и притеснений. Мы живем под смертным страхом. Но нет ничего такого, что заставило бы нас оставить этот путь, ибо наше Царство – не от мира сего.

Симон спрашивает:

– Кто призвал тебя в Тарб?

– Господь.

– Я спрашиваю, кто тот посланный, который передал тебе просьбу явиться в Тарб?

– А я и отвечаю вам, мессен граф: Господь.

Симон впервые за все время обращает взгляд на Аньена. Кивает тому подбородком: говори. Тот с готовностью вступает в разговор:

– Мессен, мой отец говорит правду. Мы сидели за братской трапезой – это было за много верст отсюда, в одиноком месте. Мой отец творил молитву. И вдруг посреди молитвы он остановился и поднял голову, будто его внезапно окликнули. Но никто из нас не слышал никаких голосов. Тогда мой отец вдруг встал и сказал, что его позвали. Он взял книгу Писания, кусок хлеба, положил все это в сумку и велел мне сопровождать его.

– Где же это «одинокое место»?

– Я не могу сказать.

Оливьер перебивает:

– Напрасно вы стали бы искать там наших братьев. Они уже оставили это убежище.

– Их много, ваших братьев?

– Да.

Оливьер глядит на Симона чуть ли не сочувственно.

– Мессен, – обращается он к Монфору.

Прямо к Монфору, минуя приора из Святого Стефана, стражу, Аньена.

– Мессен, ведь вы убьете нас, не так ли?

– Не я, ваши грехи убивают вас, – медленно отвечает Симон. – Грех – жало смерти.

Очень тихо Оливьер говорит – жалея Симона:

– Сын мой, мы – не волки и не лицемеры. Мы – добрые христиане. А вот враги наши – злые наймиты. Послушай меня. – В голосе Оливьера еле заметно дрожит, вибрируя, тонкая струна восторга. – Послушай меня, сын мой, и признай мою правоту. Мы поклоняемся истинному Богу, но признаем также и бога Зла, которого католики называют «дьяволом». Ибо не может бесконечно благой Бог сотворить ничего злого и несовершенного. Иначе придется утверждать, что благой Бог сотворил и допустил, чтобы были смерть и боль, наводнения и пожары, гибель младенцев и жен, кормящих сосцами и носящих во чреве, насилие над девами, увечье мужей, рабство, моровое поветрие… Подумай! Разве мог неизъяснимо добрый Господь сотворить этот плотской мир, исполненный боли и тлена? Разве могла выйти из Его рук эта жалкая страждущая плоть, беременная собственной смертью?

Симон улыбается.

Он улыбается уже давно, но только Оливьер, увлеченный своей горячей проповедью, не сразу это заметил. Наконец совершенный замолкает, споткнувшись о симонову странную улыбку, будто бегун о лежащий на дороге камень.

– Чему ты так улыбаешься, сын мой?

– Я тебе не сын, – перебивает Симон. – Как ты можешь говорить «сын», если ты – девственник? Ты не знаешь, что такое «сын»! Отцовство – богатая и светлая вещь, но достигается на иных путях.

– Мессен, вы хотите возразить мне, отвергнуть мое рассуждение?