Чтение онлайн

— Джи хан, мой. Он достался мне от русских под Бухарой. Это работа немецкого мастера.

— Хорошо ли он бьет, а?

— Хорошо, очень хорошо, хузур!

Али, стоявший у входа, с трудом подавил смешок. Он-то знал, что сейчас будет.

— Ну-ка, выйдем, я проверю.

Слуги подхватили Салима и выволокли его. За ним не торопясь и слегка покачиваясь вышел Бадмаш, держа в руках пистолет.

— Встань-ка вон тут, под этим деревом, — показал он Салиму. — А я выстрелю во-о-о-н в тот маленький белый камень, видишь? Посмотрим, каков бой у твоего пистолета.

Камень был хорошо виден в отсветах большого костра. Бадмаш вложил в ствол заряд, пулю и пыж, не торопясь насыпал пороха на затравную полочку и, прицелившись сначала в камень, быстро перевел пистолет на Салима. Раздался громкий выстрел, и несчастный уйгур рухнул с простреленной грудью.

— Он действительно отлично бьет, да хранит меня Аллах! Я выполнил свое обещание, косоглазый, и отпустил тебя, но только в мир иной, — и Бадмаш громко захохотал, раскрыв красный от бетеля рот.

— Браво, великолепно! — почтительно заголосили разбойники.

— Молчать, ослы! Убирайтесь и пейте свое вино! — ворчливо пробурчал Бадмаш, неуклюже забираясь в шатер.

На какое-то мгновение наступила тишина, а потом снова разбойничий лагерь зажил своей обычной шумной жизнью.

У лесной опушки Коламарга как раз рядом с шатром Бадмаша стоял огромный развесистый дуб. На одной из его нижних веток, скрытый густой листвой, притаился Дангу. Он видел и слышал все. Но от этого ему не стало легче. Все было непонятно и загадочно в поведении этих ми. Однако как охотник он с уважением отметил мощь и убийственную силу этой гремящей штуки в руках Бадмаша, убивающей на расстоянии. Дангу вспомнил, что такая же была и у ми, оставленного им наверху. Теперь он знал, что это такое.

Было уже далеко за полночь, когда костры стали постепенно затухать и наевшиеся и напившиеся разбойники улеглись на кошмы. Лагерь затихал. Больше Дангу здесь было нечего делать. Он бесшумно перебрался с дуба на соседнее дерево, спустился на землю и помчался к перевалу на поиски Лхобы.

Григорий снова очнулся и поднял голову. И в ту же секунду непроизвольно вздрогнул. Он увидел склонившееся над ним лохматое, невообразимо страшное существо, ни дать ни взять ведьма из сказок, которые он часто рассказывал своим детям.

Существо с тихим возгласом отпрянуло в сторону, и вместо него в поле зрения Григория возник тот таинственный добрый незнакомец. Его спаситель.

— Почитаю за великое счастье, что спас мне жизнь, благодарствую премного, — тихо проговорил россиянин, потом перекрестился. — Свят, свят, Господи Боже!

Пошевелил раненой ногой. Боли не было. На душе отлегло, и он улыбнулся в ответ на доброжелательную улыбку незнакомца, подошедшего к нему.

— Дангу! — громко сказал тот и показал пальцем на себя.

— Григорий! — ответил купец, пытаясь сесть и тыча в себя пальцем. — Расейский я, понимаешь? Хорунжий, служил в Астрахани, в казачьем полку его светлости графа Рамодина, да вот беда — бусурмане проклятые полонили, — быстро заговорил он, — теперь вот скитаюсь по чужбинам который год. Ах ты, Господи прости, забыл, что по-расейски не разумеешь.

Дангу с бесстрастным лицом слушал Григория. Снова его речь напомнила юноше журчание горного ручейка.

— Григо? — полувопросительно сказал он, показывая на собеседника.

— Да! Да! Григорий я, — обрадованно ответил тот.

— Лхоба! — махнул юноша в сторону кустов, из-за которых испуганно выглядывало то самое существо. — Ама Лхоба, — повторил он с нежными нотками в голосе.

Нога Григория была аккуратно обернута толстым слоем листьев и перевязана лианами. Все стало понятно: «Существо по имени Лхоба лечит тебе ногу. Не надо бояться».

Существо вышло из кустов, робко подошло к Григорию и что-то осторожно положило под листья на раненой ноге. Присмотревшись, Григорий увидел, что это самка. Дикарка, что ли, вся-вся лохматая, да не одета… Ну да ладно, чего на свете не бывает…

— Не бойся меня, родная, благодарствую, что помогла мне, — улыбнулся он ей.

Лхоба знала, что делала. Она была мать и женщина, и ухаживать было ее обязанностью. Но, как и всякая женщина, она была любопытна, и, пока Григорий все эти дни лежал без сознания, она не переставала спрашивать у Дангу, помогавшего ей, отчего у этого ми такая белая кожа, почему на шее у него висит такой же гау — крестик, как и у Дангу, а на пальце крангма — нефрит. Но что он мог ей сказать? Он сам терзался теми же вопросами, ответить на которые было во власти только этого ми.

«Господи, — думалось Григорию, когда он смотрел на Дангу, — до чего ж отрок похож на моего Ванятку, старшого. Только куда порослее да и шире горазд в плечах будет. И где ж вы, мои дорогие, будете сейчас? Авдотья, милая женушка, Ванятка, Петр, Аннушка с Дарьей, что поделываете там на родной сторонке? — У него защемило, заныло на сердце. Так захотелось домой! — Да когда ж кончится бродяжничанье мое?» Григорий вздохнул, помотал головой, словно стряхивая грустные мысли.

За время, которое Григорий, выздоравливая, провел в этом уединенном месте, он сумел научить Дангу более или менее сносно говорить по-русски на бытовые темы. Благодаря живости ума и природным способностям, юноша оказался прекрасным учеником и схватывал все на лету, как в детстве, когда его учителем был Вангди. С едой проблем не было. Об этом заботился Дангу.

Нога Григория быстро заживала, и Дангу пришлось отпустить Лхобу, все время прятавшуюся в зарослях. Она по-прежнему боялась Григория, его громкого голоса, жестикуляции.

Юноша оттягивал как можно дольше расставание с Лхобой. Но этот тягостный момент наступил. Они отошли от площадки довольно далеко, оставив на время Григория одного. Поднявшись на водораздел и выйдя на поляну, окаймленную невысоким кустарником, откуда открывался прекрасный вид на теснившиеся горные вершины, они остановились. Лхоба прикоснулась к Дангу:

— Данг-чи-канг теперь уйдет насовсем к ми? И забудет своих ама и ата и родную пещеру? — спросила она Дангу.

Юноша молча схватил ее за руку. У него сжалось сердце, он не знал, что сказать. На протяжении многих лет он был привязан тысячью нитей к родителям, брату и сестре, родному племени, приютившему его, к этим местам игр детства, бродяжничества, охоты. И вот что-то появилось сильнее его, что потянуло прочь отсюда. Это был, наверное, голос крови белого человека, внутренняя неудовлетворенность образом жизни, внезапно пробудившееся смутное сознание того, что он способен на большее.