Чтение онлайн

И было еще чувство вины перед Лхобой, перед матерью, — отличительное свойство цивилизованного человека. И все же голос крови в подсознании был, наверное, сильнее всего. Тут были и природная любознательность, желание изменить свою жизнь, узнать, кто же он? Откуда? Почему так отличается от своих соплеменников?

— Я вернусь! — наконец глухо ответил он Лхобе и нахмурился. Сделав несколько шагов в сторону, потом остановился в нерешительности. Ему было невыразимо тяжело. Может быть, вернуться сейчас? Но там, внизу на площадке ми. Его новый друг. Нет! Решение принято! Он бросил последний взгляд на Лхобу и начал уходить широким свободным шагом, потом перешел на бег. Лхоба рванулась было за ним, но остановилась, не отрывая взгляда от уходящего сына. Обернись! Может быть, больше никогда не увидимся! Он словно услышал, на ходу повернулся, взмахнул рукой и скрылся за поворотом. Теперь она точно знала, что он вернется.

Между делом Григорий позаботился о своей обуви. Он ведь был бос. Прохаживаясь по площадке и разрабатывая заживающую ногу, разговаривая с Дангу, он разыскал подходящие кусты, надрал лыка и сплел отличные лапти.

Все эти дни Дангу почти непрерывно находился в сильном возбуждении, мозг перерабатывал новую информацию. Все, что Григорий смог рассказать ему о себе и ином мире, вызывало у него изумление, граничившее с восторгом. Это было так интересно!

Когда Григорий с помощью кресала и кремня разжег костер, удивлению Дангу не было предела.

— Me, — благоговейно бормотал он, — огонь!

Еще в начале общения Григорий попытался выяснить у Дангу, почему у него на шее крестик и медальон. Но юноша не смог объяснить. И вот теперь можно было спросить снова, так как доверие и дружба между ними укрепились.

— Почему носишь крестик и медальон? Крещеный?

— Дангу не знает. Его нашли маленького на снегу вместе с этими ray.

Любопытство Григория еще больше усилилось.

— Дай-ка глянуть вот это! — Он показал на медальон.

Дангу снял медальон и протянул с улыбкой Григорию. Тот немного повертел его в руках, нашел потайную защелку, нажал, и крышка откинулась, открыв взору Григория заветную гравировку.

Теперь настала его очередь изумляться.

— Отрок мой любезный! Да ты ж наш, расейский, веры православной, сын князя Василия Боголюбова! Его имение на нашей земле новгородской! — крикнул Григорий.

Он бухнулся на колени перед оторопевшим юношей и забормотал вполголоса:

— Прости меня, грешного, ваша милость, Никита свет Васильевич, раб на веки вечные в услужение! Господи Боже наш Всеспаситель!

Потом встал, размашисто перекрестился:

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое!.. — И, как мог, начал объяснять прерывающимся от волнения голосом: — Слушай-ка вот что, ты да я — россияне православные. Наша родина — Россия, там, — он махнул рукой на север, — большая страна, сильная… Царь наш государь, его императорское величество Петр Алексеевич шведов побил, турок-бусурман побил. Стольный град Санкт-Питербурх расположил. Страной правит да государит… Помощники у него графы, князья и батюшка твой Василий Боголюбов тоже, адмиралы, генералы, ну и мы, офицеры, служим, воюем, дак тяжело нам, вот ведь полонянником стал…

Он остановился, видя, что юноша напряженно вслушивается в его речь, пытаясь понять.

— Ладно вот, опосля в толк возьмешь. А что заподлинное есть, дак мы земляки-единоверцы. Наш Господь и владыка Иисус Христос, вот! — Он ткнул пальцем сначала в свой крестик, потом в крестик Дангу. — А звать тебя Никита и ты есть княжич, Князев сын значит, почет тебе да уваженье наше.

Показал на гравировку медальона, а потом на Дангу:

— Тута прописано — Никита! Ты есть Ни-ки-та! — медленно произнес по слогам. — Понял?

И Дангу улыбнулся. Признаться, он мало что понял из этих объяснений. Единственное, что стало теперь ему ясно: он — ми, такой же, как Григорий, одного рода. И он узнал имя своего родного отца. Но кто же его мать?

— Дангу — Ни-ки? — вопросительно ткнул он в себя пальцем. И потом прибавил: — Та? — словно ему было трудно произнести имя целиком.

— Да! Да! Господи прости! Пускай будет Ники, ладно, а то Дангу. По-звериному, что ли, инда по-местному?

— Так назвали меня ама и ата.

— Вот я никак уразуметь не могу, — продолжал Григорий, — как ты здесь обретался да с дикими людьми дружбу да любовь водил? Жил без веры, грех ведь! Ты ж крещеный. А чтоб по вере нашей жить без греха, десять заповедей Иисуса Христа помнить надобно. Говорит нам Святый Боже так: Я твой единственный Бог, никому другому не поклоняйся, не говори напрасно имя мое, отдай мне день субботний, чти отца и мать, не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не доноси ложно на ближнего, не желай жены и имущества ближнего, люби ближнего как самого себя. Так-то! Ну-ка, повтори, сыне!

Дангу старательно повторил несколько раз с остановками и поправками Григория.

— Ну вот! Зело хорошо. Ладно. И до чего ж ты мне Ванятку моего старшого напоминаешь, сил нету! Никитка! Никитка! Ники! — Он погладил его по кудрявым золотистым волосам. — Слушай-ка! Нам отсель надобно выбираться. Я в здравии нахожусь, нога заподлинно ходит.

Он прошелся туда-сюда, чуть прихрамывая.

— Одежда на мне зело худая, да и лаптям снос случится быстрый. Бусурмане проклятущие ограбили, товару лишили и полушки не оставили. Ну ничего, теперь вместе будем пребывать. Господь расположит, и денег раздобудем.

Дангу понял про одежду и про то, что они будут вместе. Григорий пояснял слова жестами, но вот что такое деньги, Никита так и не взял в толк, хотя Семенов несколько раз принимался объяснять.

— Ну ладно! Дорогу на перевал показывай, а там разберемся. Оружие Божьей милостью имеем. — Он похлопал по пистолету, заткнутому за пояс. — Ну пошли, Ники!

Григорий решительно двинулся, запахивая халат, и вдруг нагнулся, ощупал подол. Остановился.

— Постой-ка! Тут, кажется, что-то зашито. Дай нож. Ну-ка, ну-ка! Посмотрим, — бормотал он, осторожно подпарывая угол халата, в то время как юноша внимательно смотрел на его действия.

Через несколько секунд поляну огласили два крика, слитые воедино. Один — радости, другой — удивления. В руках Григория лежал крохотный молитвослов, написанный мелким, неровным русским полууставом. Радости Григория не было границ.

— Слово Божие с нами, Никита! Это его благословение. Да святится имя твое! — Купец размашисто перекрестился и поцеловал молитвослов.

Дангу молнией озарило воспоминание о том, что он спрятал в укромном месте под перевалом сундучок с такими же предметами. Его первым порывом было тут же сказать об этом Григорию, но потом он решил, что сделает это позже.