Чтение онлайн

– Добрые друзья, которые нашли меня в отчаянном положении, помогли получить работу, – ответила Майра, почти не осознавая собственных слов: все ее мысли были заняты тем, что еще предстояло сказать. – Я даю уроки пения и пою в богатых домах. Только что выступала на благотворительном концерте. – Она помолчала и с особым значением добавила: – У меня появились очень хорошие друзья, которые знают обо мне все.

– И тебе будет стыдно, если они увидят твоего отца в бедственном положении? Ничего удивительного. Я приехал в Англию без перспектив, но с одной надеждой: найти тебя. Должен сказать, затея казалась безумной. Оставшись за границей, я мог бы очень хорошо устроиться, но отцовское сердце суеверно: оно чувствует, в какую сторону тянет магнит. Вот я и решил, что моя маленькая Майра одумается и раскается в том, что бросила папочку. Но здесь мне пришлось очень трудно. В этой стране не нужны таланты, подобные моему. А когда у человека дырки на локтях, кто ему поверит? В таком виде я не мог найти приличную работу и вынужден был соглашаться на самую грязную, чтобы заработать хотя бы шиллинг.

Дочерний долг Майры требовал помочь и предотвратить дальнейшую деградацию отца, однако, прежде чем она успела что-то ответить, Лапидот быстро спросил:

– Где ты живешь, Майра?

– Недалеко отсюда.

– В арендованной квартире?

– Да.

– Кто-нибудь о тебе заботится?

– Да, – повторила Майра и прямо посмотрела в обращенное к ней любопытное лицо. – Брат.

В глазах отца что-то блеснуло, словно от удара молнии, а плечи едва заметно дрогнули.

– Эзра? Но как ты узнала… как его нашла?

– Слишком долго рассказывать. Мы уже у двери нашего дома, и брат не простил бы меня, если бы я закрыла ее перед тобой.

Майра помедлила на крыльце, пристально глядя на стоявшего на тротуаре отца. При мысли о том, что ожидает Эзру, сердце забилось чаще. И в то же время она ощутила укол унижения и стыда, острой болью пронзивший почтительное дочернее сердце.

– Подожди минуту, дорогая, – попросил Лапидот тише. – Каким человеком стал Эзра?

– Хорошим человеком. Удивительным человеком, – подчеркнуто медленно ответила Майра, стараясь справиться с волнением. Она считала необходимым подготовить отца к предстоящей встрече. – Но когда мои друзья его разыскали, он был крайне беден. Работал за кров и еду. Когда-то, двенадцать лет назад, сильным и счастливым, он держал путь на Восток, о котором мечтал. Но мама позвала его, потому что… потеряла меня. Он вернулся, чтобы заботиться о ней: помогал справляться с трудностями, пока она не умерла в глубоком горе. Эзра тоже потерял здоровье и силу и с каждым годом слабел. Он обладает многими знаниями и сохранил ясный ум. Каждый, кто его узнает, проникается к нему глубоким почтением. Стоять перед ним все равно что стоять перед пророком Господа. Любая ложь бесполезна, – с трудом закончила Майра и опустила глаза, чтобы не видеть отразившегося на лице отца постыдного разочарования.

Со свойственной ему бойкостью он тут же нашел выход из затруднительного положения.

– Дочка, милая, – проговорил он ласково. – Не хочется ли тебе, чтобы я предстал перед сыном в более приличном виде? Располагая небольшой суммой, я смог бы привести себя в порядок и явиться к вам, как положено отцу, а потом поискать работу в достойном месте. В приличной одежде меня охотно бы взяли. Я хочу соединиться со своими детьми, все забыть и все простить. Тебе никогда еще не доводилось видеть отца в таком состоянии. Если бы ты дала мне сейчас десять фунтов или принесла их завтра, то через день-другой я смог бы предстать перед вами в надлежащем виде.

Майра почувствовала искушение, но не поддалась соблазну и решительно ответила:

– Не хочется отказывать тебе, отец, но я дала слово ничего не делать тайно. Мне очень тяжело видеть тебя в нужде, но придется немного потерпеть. А потом ты сможешь купить новую одежду, а мы за нее заплатим. – Майра поняла, как мудра оказалась миссис Мейрик, взяв с нее обещание не иметь никаких тайных сношений с отцом.

Добродушие покинуло Лапидота. Презрительно усмехнувшись, он заметил:

– Ты жестокая молодая леди. Дала обещание не дать отцу фунт-другой, когда у самой достаточно денег, чтобы ходить в шелках. Отцу, который тебя боготворил и лучшую часть жизни посвятил твоему воспитанию.

– Да, я знаю, что это жестоко, – ответила Майра, чувствуя себя хуже, чем в тот день, когда хотела утопиться. Губы ее побелели. – Но, отец, еще более жестоко нарушать данные обещания. Ты разбил сердце мамы, а это разбило жизнь Эзры. Теперь нам с тобой предстоит принять горечь прошлого. Наберись терпения и предстань перед сыном таким, какой ты есть.

– Значит, завтра, – заключил Лапидот и уже хотел отвернуться от бледной дрожащей дочери, но вдруг передумал. Беспокойно порылся в карманах и умоляющим тоном произнес: – Я расстроен твоим отношением, Майра, но к завтрашнему дню соберусь с духом. У тебя найдется немного карманных денег? Полагаю, обещание не будет нарушено, если ты одолжишь отцу пару монет на сигару.

Майра холодными дрожащими руками достала кошелек. Лапидот мгновенно его схватил и исчез, пробормотав на прощание:

– До свидания, моя девочка. До завтра.

Отойдя на небольшое расстояние, он остановился и открыл кошелек. В нем оказалось две монеты по полсоверена, серебряная монета и приклеенный к крышке листок бумаги, на котором каллиграфическим почерком Эзра написал на иврите имя матери, даты ее рождения, свадьбы и смерти, а также короткую молитву: «Да будет Майра избавлена от зла». Прочтя эти строки, Лапидот вспомнил себя – умного честолюбивого молодого человека, зарабатывающего на жизнь перепиской бумаг, – и свою обожаемую невесту Сару. Сейчас в Лапидоте не осталось ничего от прежнего молодого человека, и о прошлом он вспоминал хладнокровно – так человек, потерявший вкус, воспринимает лишь форму и текстуру еды, но не чувствует ее главное качество. Лапидот быстро отвлекся от воспоминаний и попытался представить, сколько удастся выручить за изящный кошелек, а потом задумался, как бы получить от дочери еще денег, не подвергая себя покаянию и серой жизни под наблюдением грозного сына. Чувствительности к подобным вопросам он не утратил.

Тем временем Майра вошла в дом, не в силах терпеть жестокую душевную боль. Брат разбирал свои старые рукописи, которые хотел передать Деронде. Майра упала перед ним на колени и зарыдала, время от времени восклицая:

– Эзра, Эзра!

Он молчал, пытаясь понять причину горя – тем более поразительного из-за несвойственной сестре вспышки отчаяния. Наконец, все еще всхлипывая, Майра подняла голову и судорожно пролепетала:

– Эзра, отец! Наш отец! Он преследовал меня. Я хотела, чтобы он пришел сюда. Я сказала, что ты примешь его, но он ответил, что не сейчас, а завтра. Попросил денег. Я отдала ему кошелек, и он ушел.

Тревога Мордекая утихла: он ожидал чего-то худшего. Погладив сестру по волосам, он нежно проговорил:

– Успокойся, Майра, и поведай все по порядку.

Она ощутила родственное тепло и уже через несколько минут подробно рассказала, что произошло.

– Он не придет завтра, – заключил Мордекай, когда сестра умолкла.

Ни один из них не признался другому, о чем думает: скорее всего отец снова подкараулит Майру на улице и попросит еще денег.

Возвращаясь на родину, Деронда чувствовал себя другим человеком. Когда он отправлялся в Геную, то не представлял, каким образом воплотятся его сокровенные мечты и стремления. Вернулся же он, обладая чем-то вроде хартии, дарующей то самое наследственное право, к которому тайно стремилось честолюбие. Он привез с собой нечто большее, чем свобода: осознание, что с радостью принятые обязательства заставляют его следовать именно туда, куда тайно манило сердце, – даже если ничто не предвещало удовлетворения заветного желания. С того часа, как он покинул дом в Челси после спасения Майры от смерти, молодая еврейка заняла в душе Даниэля особое место, лишив притягательности другой образ и контрастно подчеркнув его отрицательные черты. Печальная участь бедной Гвендолин заключалась в том, что ее страстное доверие к Деронде возбуждало в его душе неподдельную жалость, в то время как нежность и любовь незамутненным потоком устремлялись к другому человеку. Больше того, после переезда Майры к брату эта любовь только усилилась. Чистый образ неизменно присутствовал в мыслях Даниэля, заставляя держаться в стороне от поступков, способных разочаровать Мордекая. Однако Деронда воспринимал это чувство так, как мы воспринимаем страстное желание, которое проще заглушить другими мыслями, чем признаться в нем даже самому себе, и только в разговоре с матерью он впервые открыто сказал, что любит молодую еврейку. Да, именно мать заставила Даниэля открыто признать любовь – точно так же, как Джозеф Калонимос заставил точно и определенно сформулировать главное дело жизни. Решимость, проявившаяся в Деронде при этой перемене, удивляла даже его самого. Казалось, обретя родословную, вместе с ней он получил новую душу. Отныне мысли и суждения не бродили в лабиринте общих, неопределенных симпатий, а сосредоточивались на одном предмете. Деронда стремился снова оказаться рядом с Мордекаем и Майрой, столь близкими его сердцу, хотя и с горечью полагал, что чувства Майры к нему далеки от любви. Ни один мужчина не рискнет поразить женщину внезапным проявлением чувств, когда она воспринимает его неким подобием лорд-канцлера. Разумнее выбрать более легкий путь.

Стоит ли удивляться, что Деронда не придумал ничего лучше, как прямо с вокзала отправиться в Бромптон, в дом на маленькой площади?

Это было в тот самый день, когда Майра встретила отца. Глубоко тронутый ее горем и своими печальными воспоминаниями, Мордекай сидел неподвижно, не замечая течения времени. Упавшие на пол листки рукописей так и валялись в беспорядке. На камине мерно тикали часы, свет за окном тускнел. Забыв, что пора ужинать, Майра не отходила от брата и, глядя на его болезненное лицо, думала, что так, наверное, он будет выглядеть после того, как душа покинет измученное тело. Мысль, что скоро смерть может лишить ее горячо любимого брата, приходила всякий раз, когда доводилось видеть его осунувшееся лицо. Жизнь снова предстала перед Майрой с повторениями прошлых горестей. За порогом маячила тень живого отца и умершей матери.