Чтение онлайн

При достаточном знакомстве Клезмер представал человеком разносторонним и обворожительным. Судя по всему, природа щедро наградила его талантами, а затем добавила музыкальный, который доминировал над всеми остальными. Такие недостатки его характера, как заносчивость и тщеславие, проявлялись ничуть не больше, чем в представителях лучших английских семей, и не грозили конфликтом с характером Кэтрин Эрроупойнт, которая отличалась добротой, рассудительностью и сдержанностью. Прошло немного времени, прежде чем два талантливых музыканта обнаружили, что каждый из них интересен другому, однако как далеко простирался этот интерес, оставалось под вопросом. Клезмер не догадывался, что мисс Эрроупойнт может думать о нем как о возлюбленном, а та, в свою очередь, полагала, что не способна ни в ком возбудить более теплое чувство, чем дружеское расположение, и ожидала предложения только от мужчины, влюбленного в ее богатство. Клезмер отлично сознавал, что, будь мисс Эрроупойнт бедна, пылко проявлял бы свои чувства к ней, вместо того чтобы высекать из фортепиано громы и молнии или, важно сложив руки, изрекать тирады на темы столь же отстраненные, как Северный полюс. Она же, со своей стороны, прекрасно понимала, что, если бы Клезмер попросил ее руки, нашла тысячи причин дать положительный ответ. Однако во время нынешнего пребывания в поместье Клезмер начал подумывать о том, что более не приедет в Кветчем-Холл.

Тем временем на сцене появился будущий пэр, мистер Балт. В частной жизни он был довольно нейтральным человеком, зато придерживался твердых взглядов относительно стран по берегам Нигера, свободно ориентировался в делах Бразилии и решительно рассуждал о ситуации в южных морях, тщательно готовился к парламентским и прочим выступлениям и вообще обладал солидностью и щедрым румянцем здорового британца. Понимая, что джентльмен считает себя прекрасным женихом для богатой наследницы, Кэтрин отчаянно с ним скучала. Мистер же Балт был с нею очень любезен и понятия не имел о том, что его нелюбовь к музыке может оказаться значительным недостатком. Клезмера он вряд ли считал серьезным человеком, достойным обладать правом голоса, а пристрастие мисс Эрроупойнт к музыке осуждал не больше, чем возможные траты на старинные кружева, поэтому был несколько изумлен, когда однажды после обеда герр Клезмер, отчаянно жестикулируя, разразился потоком красноречия о недостатке идеализма в английской политике, определявшей отношения между странами исключительно одним принципом: «Купи дешево, продай дорого». Мистер Балт не удивился легкомысленности взглядов музыканта, однако блестящее владение английскими идиомами и строгая логика, достойная речи перед избирателями, его поразили. Тем же вечером мистер Балт подошел к сидевшему за роялем Клезмеру и, принимая его за поляка-беженца, вынужденного заниматься музыкой из-за куска хлеба, заявил:

– Я не подозревал, что вы разбираетесь в политике. Должно быть, вы привыкли выступать перед публикой. Говорите необыкновенно складно, хотя согласиться с вами я не могу. Исходя из ваших убеждений, я делаю вывод, что вы панславист.

– Нет. Меня зовут Элайджа, и я – вечный жид, – ответил Клезмер, улыбнувшись мисс Эрроупойнт и взяв несколько бурных аккордов.

Мистеру Балту эта буффонада показалась оскорбительной, но, поскольку мисс Эрроупойнт стояла рядом, уходить ему не хотелось.

– Герр Клезмер проповедует идеи космополитизма, – заметила молодая леди, пытаясь исправить ситуацию. – И мечтает о слиянии наций.

– Ничего не имею против, – примирительно ответил мистер Балт, желая казаться любезным. – Я уверен, что он слишком талантлив, чтобы оставаться исключительно музыкантом.

– Ах, сэр, вот здесь вы заблуждаетесь, – вспыхнул Клезмер. – Никого не следует считать слишком талантливым для того, чтобы быть музыкантом. Большинству людей таланта недостает. Артист-творец не может быть только музыкантом, как великий государственный деятель не может быть только политиком. Мы не искусно сделанные марионетки, сэр, живущие в сундуке и выглядывающие оттуда лишь тогда, когда мир желает развлечений. Мы помогаем развитию наций в той же степени, что и государственные люди. Мы стоим на одной ступени с законодателями. Больше того: говорить с народом при помощи музыки куда труднее, чем упражняться в парламентском красноречии.

Закончив тираду, Клезмер вскочил из-за инструмента и вышел из комнаты.

Мисс Эрроупойнт покраснела, а мистер Балт изрек со свойственной ему флегматичностью:

– Ваш пианист отнюдь не мнит себя мелкой сошкой.

– Герр Клезмер больше, чем пианист, – заметила Кэтрин извиняющимся тоном. – Он великий музыкант в полном смысле слова, на одном уровне с Шубертом и Мендельсоном.

– Ах, леди глубоко разбираются в подобных вещах, – заключил мистер Балт, вполне уверенный, что «подобные вещи» легкомысленны, поскольку Клезмер выказал себя самовлюбленным фатом.

Как всегда, переживая после подобных вспышек учителя, на следующий день, в музыкальной комнате, Кэтрин сочла нужным спросить:

– Почему вчера в разговоре с мистером Балтом вы так рассердились? Он вовсе не хотел вас обидеть.

– Предпочитаете, чтобы я обходился с ним любезно? – яростно воскликнул Клезмер.

– Думаю, было бы вполне достаточно держаться вежливо.

– Значит, вы без труда его терпите? Питаете уважение к политическому пошляку и тугодуму, нечувствительному ко всему, что нельзя превратить в политический капитал? Его монументальная тупость кажется вам соответствующей достоинству английского джентльмена?

– Этого я не говорила.

– Вы считаете, что я вел себя не по-светски, и чувствуете себя оскорбленной?

– Это ближе к правде, – с улыбкой призналась Кэтрин.

– В таком случае мне лучше уложить свой чемодан и немедленно уехать.

– Не вижу необходимости. Если мне приходится терпеть ваше критическое отношение к моей оперетте, то и вам не следует возражать против моего недовольства вашей вспыльчивостью.

– И все же я возражаю. Вам бы хотелось, чтобы я стерпел невежественное презрение к «простому музыканту», не поставив грубияна на место? Чтобы слушал, как оскорбляют не только меня, но и моих богов? Прошу прощения, но даже вы никогда не сможете почувствовать то, что чувствую я, и не сможете понять гнев артиста: для вас он – человек из другой касты.

– Это правда, – с чувством согласилась Кэтрин. – Артист принадлежит к другой, высшей касте, на которую я смотрю снизу вверх.

Клезмер, прежде сидевший за столом, вскочил и, отойдя в дальний конец комнаты, проговорил:

– Благородные чувства. Глубоко признателен. Но все равно мне лучше уехать. Я давно принял это решение. Вы прекрасно обойдетесь без меня: оперетта настолько продвинулась вперед, что дальше пойдет сама собой. А общество вашего мистера Балта подходит мне wie die Faust ins Auge [31] . Я получил ангажемент из Санкт-Петербурга.

Ответа не последовало.

– Значит, вы согласны, что мне лучше уехать? – с заметным раздражением спросил Клезмер.

– Несомненно, если это подсказывают ваши дела и чувства. Остается только удивляться, что в этом году вы согласились провести у нас так много своего драгоценного времени. Должно быть, в других местах намного интереснее. Я всегда считала ваше пребывание здесь большой жертвой.

– Но с какой стати мне понадобилось приносить себя в жертву? – удивился Клезмер и, сев за фортепиано, заиграл мелодию, сочиненную им на стихи Гейне «Ich hab’ dich geliebt und liebe dich noch» [32] .

– Это останется тайной, – ответила Кэтрин и от волнения принялась старательно рвать на мелкие клочки лист бумаги.

– И вы не подозреваете никакого мотива? – осведомился Клезмер, скрестив руки на груди.

– Ни единого, который мог бы показаться хоть отчасти справедливым.

– В таком случае объясню. Я оставался здесь потому, что вы для меня – единственная женщина в мире, дама моего сердца, ради которой я готов на любые подвиги.

Руки Кэтрин ослабли и задрожали: пальцы уже не могли рвать бумагу, так же как губы не могли произнести ни слова.

– Это признание было бы с моей стороны величайшей наглостью, если бы я надеялся на взаимность, – продолжал Клезмер. – Но об этом не может быть и речи. Я ни о чем подобном никогда не думал и ни на что не надеялся. Но однажды вы сказали, что обречены подозревать в корысти каждого мужчину, который проявляет к вам особое внимание, а больше всего вас злит то, что каждый пытается делать вид, что ухаживает искренне. Разве вы такого не говорили?

– Вполне возможно, – едва слышно пробормотала Кэтрин.