Чтение онлайн

– Если бы я вдруг снова начала играть и потеряла ожерелье, что бы вы обо мне подумали? – едва слышно произнесла Гвендолин.

– Я был бы о вас худшего мнения, чем сейчас.

– В таком случае вы заблуждаетесь насчет меня. Вы не хотели, чтобы я играла в рулетку и воспользовалась своим выигрышем, а я поступила значительно хуже.

– Возможно, я понимаю, что вы имеете в виду, – ответил Деронда. – По крайней мере, понимаю испытываемое вами чувство вины.

Неожиданная откровенность Гвендолин, всегда столь скрытной, встревожила его.

– Как бы вы поступили на моем месте, если бы чувствовали себя виноватым и несчастным и опасались возмездия? – Казалось, Гвендолин спешит высказать все, что у нее накопилось на душе.

– Искупления нельзя достичь одним деянием – только многими, – решительно заключил Деронда.

– Какими? – уточнила Гвендолин, быстро повернувшись и глядя ему прямо в глаза.

Он тоже смотрел прямо и, как ей показалось, сурово. Но в эту минуту Деронда не чувствовал себя вправе проявить мягкость.

– Многое может помочь нам переносить горе и неизбежное сожаление. Скольким людям приходится с ними мириться!

Гвендолин снова отвернулась к окну и нетерпеливо проговорила:

– В таком случае вы должны сказать, что думать и что делать, иначе почему не позволили мне поступать так, как хотелось, и ни о чем не думать? Продолжив игру, я смогла бы получить крупную сумму и решить все проблемы, но вы не разрешили это сделать. Почему мне нельзя действовать по собственному усмотрению? Другие люди только так и поступают. – Слова бедной Гвендолин не имели определенного смысла, а выражали только сильное раздражение.

– Я не верю, что вам приходилось когда-нибудь ни о чем не думать, – ответил Деронда со спокойной убежденностью. – Если бы подлость и жестокость могли освободить от боли, какую пользу получили бы от этого те, кто не способен вести себя подло или жестоко? Идиоты не чувствуют боли, но это не про вас. Некоторые причиняют зло другим и не раскаиваются в этом. Но что, если человек испытывает муки совести? Я верю, что вы никогда не могли бы причинить зла кому бы то ни было без сожаления.

– Тогда скажите, что мне следует делать, – настойчиво потребовала Гвендолин.

– Многое. Смотреть, как живут другие, какие беды испытывают и как с ними справляются. Заботиться о чем-то еще в огромном мире, кроме удовлетворения собственных эгоистичных желаний. Искать все лучшее, что есть в мыслях и человеческой деятельности.

Пару мгновений Гвендолин молчала, а потом, взглянув на него, проговорила:

– Вы считаете меня эгоистичной и невежественной?

Деронда встретил ее взгляд и после долгой паузы многозначительно заключил:

– Больше вы не будете ни эгоистичной, ни невежественной!

Гвендолин не отвела глаз, однако выражение ее лица изменилось тем едва уловимым образом, который иногда даже старикам придает детский облик: в эту минуту на нее снизошло спокойствие абсолютной уверенности в собственных силах.

– Может быть, пора вернуться? – мягко спросил Деронда, подавая ей руку.

Гвендолин молча повиновалась, и вскоре они предстали перед Грандкортом, который медленно расхаживал на прежнем месте.

– Теперь я готова покинуть бал. Мистер Деронда передаст леди Мэллинджер наши извинения, – объявила Гвендолин мужу.

– Непременно, – подтвердил Деронда. – Лорд и леди Пентрит тоже удалились некоторое время назад.

Грандкорт молча подал руку жене и кивнул Деронде через плечо. Гвендолин же слегка поклонилась и произнесла:

– Спасибо.

Супруги вышли из галереи и молча миновали череду коридоров. Закрыв дверь отведенной им комнаты, Грандкорт бросился в кресло и негромко, категорично приказал:

– Сядь!

Предчувствуя неприятности, Гвендолин нервно сбросила накидку и немедленно села на ближайший стул. Устремив на нее тусклый взгляд, Грандкорт заговорил:

– Сделай милость: впредь не демонстрируй свои причуды подобно ненормальной героине дурной пьесы.

– О чем ты? – спросила Гвендолин.

– Полагаю, между тобой и Дерондой существует некое тайное соглашение относительно этой нелепой вещицы на твоем запястье. Если тебе есть что ему сказать – скажи, но не передавай телеграфных сообщений, которые могут заметить другие. Это чертовски вульгарно.

– Ты можешь узнать об этом ожерелье все, что хочешь, – заявила Гвендолин, в душе которой оскорбленная гордость взяла верх над страхом.

– Я не желаю ничего знать. Держи свои глупые секреты при себе. Все, что сочту нужным, я узнаю без твоих объяснений. Только будь добра: веди себя так, как подобает моей жене, и не устраивай спектаклей.

– Ты возражаешь против моих бесед с мистером Дерондой?

– Мне плевать и на Деронду, и на всех других самодовольных прихлебателей. Можешь беседовать с ним сколько душе угодно. Он никогда не займет мое место. Ты моя жена, а потому или будешь должным образом исполнять свои обязанности – и передо мной, и перед светом, – или отправишься ко всем чертям.

– Никогда не думала ни о чем ином, кроме как исполнять свои обязанности должным образом, – испытывая глубочайшее унижение, возразила Гвендолин.

– Ты накрутила на запястье эту дрянь и прятала от меня до тех пор, пока он ее не увидел. Только дураки затевают безмолвный разговор в надежде, что никто ничего не поймет. Постарайся раз и навсегда запомнить, что ты не имеешь права себя компрометировать. Держись с достоинством. Это все, что я хотел сказать.

Закончив тираду, Грандкорт встал, подошел к камину и, повернувшись спиной к огню, в упор посмотрел на Гвендолин. Она молчала, не смея отвечать на эти оскорбительные наставления. Меньше всего на свете она собиралась выставить себя на посмешище и скомпрометировать. Не стоило тратить силы, пытаясь объяснить мужу, что Деронда тоже упрекал ее, и еще более строгим образом. Грандкорт испытывал не ревность, а высокомерное презрение и неоспоримую уверенность в собственной безраздельной власти. Но почему Гвендолин не решилась оказать сопротивление? Она мечтала это сделать, но понимала, что с тем же успехом можно противостоять напряжению нервов и биению сердца. За спиной мужа маячила призрачная армия, готовая в любой момент сомкнуться вокруг жертвы. Гвендолин сидела в своем великолепном наряде, бледная, беспомощная, а Грандкорт смотрел на нее с явным превосходством. Она не могла даже воскликнуть и вскинуть руки, как сделала бы до замужества. Безжалостное пренебрежение Грандкорта ее парализовало.

– Позвать горничную? – спросил Грандкорт после продолжительного молчания.

Она медленно кивнула, и муж, позвонив, ушел в свою уборную.

Гвендолин терзали зловещие слова: «Осмысленное зло, которое вы мне причинили, навсегда останется для вас проклятием». Как только за мужем закрылась дверь, из глаз брызнули слезы, и сам собой вырвался вопрос:

– Почему ты впилась своими клыками в меня, а не в него?

Гвендолин прижала к глазам платок и подавила подступающие рыдания.