Чтение онлайн

Деронду удивил здравый смысл девушки, которая так просто относилась к практическим вопросам.

– Я надеюсь, испытание не покажется очень трудным, если миссис Мейрик согласится отправиться с вами в дом мистера Клезмера.

– Нет-нет, ничего трудного. Я всю жизнь только этим и занималась – показывала себя и выслушивала суждения других. Должна признаться, что я пережила немало тяжких испытаний, так что готова выдержать еще одно. Мистер Клезмер очень суров?

– Он, конечно, своеобразный человек, однако я недостаточно хорошо его знаю, чтобы судить, суров он или нет, но уверен, что добр – более в поступках, чем на словах.

– Я привыкла видеть хмурые лица и не слышать похвалы, – спокойно заметила Майра.

– Кстати, Клезмер часто хмурится, – подхватил Деронда, – однако порою глаза его светятся улыбкой, хотя ее трудно разглядеть, так как он носит очки.

– Я не испугаюсь, – заверила Майра. – Даже если он похож на рычащего льва, ему всего лишь нужно, чтобы я спела. Я сделаю все, что смогу.

– В таком случае скорее всего вы не станете возражать против приглашения спеть в гостиной леди Мэллинджер, – продолжил Деронда. – В следующем месяце она планирует устроить званый вечер, на котором соберутся дамы. Вероятно, они захотят, чтобы вы давали уроки их дочерям.

– До чего же быстро мы поднимаемся в гору! – радостно воскликнула миссис Мейрик. – Ты и не думала о столь стремительном взлете, Майра.

– Меня немного пугает это имя – мисс Лапидот, – призналась Майра, покраснев от смущения. – Нельзя ли меня называть «мисс Коэн»?

– Я понимаю вас, – немедленно отозвался Деронда. – Но поверьте, это невозможно. Фамилия Коэн неприемлема для певицы. В некоторых мелочах приходится уступать вульгарным предрассудкам, но ничто не мешает нам выбрать любое другое имя, как это обычно делают артисты, – итальянское или испанское, соответствующее вашему облику.

Майра глубоко задумалась, а потом решительно заявила:

– Нет. Если «Коэн» не подходит, тогда я оставлю свою фамилию, прятаться не стану. У меня теперь есть друзья, готовые защитить. А еще… если вдруг окажется, что отец очень несчастен, а я будто отреклась от него… нет. – Она взглянула на миссис Мейрик. – Может, он будет нуждаться в помощи. Кроме меня, у него никого нет. Все друзья его бросили.

– Поступай так, как считаешь правильным, дорогое дитя, – поддержала ее миссис Мейрик. – Я не стану тебя переубеждать. – Сама она не испытывала к отцу девушки ни симпатии, ни сочувствия.

Тем временем Деронда мысленно упрекал себя: «Я не имею права сердиться на Ганса. Разве он мог не влюбиться? Однако до чего же глупо и самонадеянно даже думать об обладании ею. Предположить, что она может ему отдаться, – своего рода богохульство».

Мог ли сам Деронда лелеять подобные надежды? Разумеется, он не был настолько наивным, чтобы поставить себя на место друга, и все же не оставалось сомнений, что в последние дни в его чувствах к Майре произошла перемена. Однако помимо этих было достаточно других смутных причин, которые заставили его отогнать от себя эту мысль; столь же решительно он закрыл бы едва начатую книгу, способную пробудить в нем мечты о невозможном. Разве не могло ему в этом неожиданно помочь открытие собственного происхождения? Что он знал о нем? Странным образом на протяжении нескольких последних месяцев, когда казалось, что пришло время сделать волевое усилие и определиться с выбором предназначения, Деронду все больше и больше беспокоила эта неизвестность. Истина могла причинить боль: подобный исход казался наиболее вероятным, – но что, если она упорядочит жизнь, указав его обязанности? Больше того: Деронда стремился избежать положения критика, стоящего в стороне от всяких активных действий в нелепой позе самовлюбленного превосходства. Главным его якорем оставалась привязанность к сэру Хьюго, заставлявшая с благодарным почтением соглашаться с мнениями, которые шли вразрез с его собственными. Однако порою его одолевали сомнения, и он упрекал себя в неблагодарности к нему. Многие из нас жалуются, что половина полученных при рождении прав представляет собой не что иное, как суровый долг; Деронду же угнетало их отсутствие. В сознании Даниэля слова «отец» и «мать» несли в себе священный мистический смысл. Обычный человек скорее всего сочтет подобную чувствительность преувеличенной и даже недостойной. Однако при всем нашем уважении к знаниям такого человека следует признать, что ему неведомы многие доказанные факты, касающиеся даже работы его собственного сердца.

Возможно, беспокойство Деронды усиливалось отсутствием наперсника, способного разделить столь деликатные чувства. Он всегда становился опорой для других и никогда ни в ком не встречал готовности поддержать его самого. Иногда, мечтая о друге, с которым можно было бы поговорить о переживаниях, он представлял молодого человека, как и он, таившего в душе печаль и не определившегося в отношении собственной карьеры; человека достаточно вдумчивого, чтобы понять любые моральные затруднения, но в то же время, как и он сам, восприимчивого к внешним впечатлениям и обладающего всеми признаками равенства как в физическом, так и в духовном соревновании. Деронда считал невозможным обмениваться секретами с тем, кто смотрит на тебя сверху вниз, однако не надеялся встретить друга, о котором мечтал.

Ясновидение – это флаг над спорной территорией, однако известно, что на земле живут люди, чьи острые желания, представления и, более того, устоявшиеся умозаключения иногда принимают форму живых образов. Дело, которое они собираются начать, часто возникает перед ними в завершенном виде; событие, которого они жаждут или боятся, облекается в реальную действительность. Однако такие люди далеко не всегда лишены способности рассуждать. Есть богато одаренные натуры, которые подобны стовратным Фивам: внешние впечатления проникают в них куда легче и мощнее, чем через узкую, находящуюся под постоянным наблюдением калитку. Несомненно, существуют жалкие экземпляры провидцев низшей породы. Но разве крошечные млекопитающие, способные поместиться в перчатке, не единокровные братья большим четвероногим животным? Мы часто встречаем маленьких людишек, провозглашающих себя патриотами, не понимая смысла этого слова, или так называемых «писателей», которых в Судный день вряд ли спасут их многотомные творения, которые так же пусты, как и авторы.

К подобным мечтателям принадлежал и Мордекай, чья фигура проникла в сознание Деронды, однако интерес этот не шел далее смутного любопытства. Чахоточного вида еврей – очевидно, страстный исследователь человеческого знания, который, подобно Спинозе, добывал кусок хлеба скромным ремеслом, – не отвечал ни одному из его ожиданий.

На Мордекая встреча произвела совершенно иное впечатление. На протяжении многих лет, болезненно ощущая упадок физических сил и испытывая духовное одиночество, он страстно желал встретить молодого человека, которому можно было бы передать свое знание, чья родственная душа приняла бы духовный плод его короткой страдальческой жизни как миссию, требующую исполнения. Удивительно, что призрачная надежда, часто отличающая больных туберкулезом, у Мордекая была сосредоточена не на желании телесного выздоровления, а на стремлении передать свои идеи, выросшем из несметных разочарований и превратившемся в несокрушимую уверенность воскреснуть в лице другого.

Уже несколько лет миновало с тех пор, как Мордекай начал изучать лица окружающих с одной-единственной целью: найти человека, непохожего на него. Проанализировав причины своих многочисленных неудач и возникших на жизненном пути препятствий, он вообразил человека, который должен был представлять совершенный с ним контраст. Прежде всего им должен был стать еврей, интеллектуально богатый и нравственно пылкий – в чем полностью соответствовал бы Мордекаю, – однако физически привлекательный и здоровый, привыкший к светскому обществу, одаренный красноречием и свободный от постыдного убожества. Ему надлежало прославлять великолепные возможности евреев, а не сидеть погруженным в размышления подобно самому Мордекаю, воплощая образ своего народа в бедности и болезни. Составив мысленный идеал такого человека, и в Англии, и за границей Мордекай изучал не только окружающих, но и картины. Нередко он проводил свободные часы в Национальной галерее, надеясь в работах великих мастеров удовлетворить тоску по сильному, благородному человеческому типу: такому, который мог принадлежать сынам его народа, – однако его постигло разочарование. Не много нашлось таких знаменитых картин, на которых изображено молодое, благородное и прекрасное лицо, мыслящее и способное к героизму.

Некоторые внимательные наблюдатели, возможно, до сих пор помнили его истощенную фигуру, стоящую перед какой-нибудь картиной, и темные, глубоко посаженные глаза. Обычно он носил суконную, отороченную черным мехом шапку, которую ни один художник не попросил бы снять. Наблюдатели смотрели на Мордекая как на странного вида еврея, возможно, зарабатывающего на картинах. Сам же он, глядя по сторонам, отлично осознавал, какое впечатление производит. Горький жизненный опыт доказал ему, что к идеям человека в рубище относятся с недоверием, – конечно, если эти идеи не принадлежат Петру Пустыннику [55] , созывающему толпу колокольным набатом. Однако Мордекай был слишком умен и великодушен, чтобы объяснять собственное духовное одиночество исключительно предрассудками других; он понимал, что некоторые его недостатки также способствовали духовному изгнанию. Именно поэтому воображение создало другого человека, более достойного, полного жизни, который, согласно каббалистическому учению, призван был усовершенствовать человечество и вместить все самое ценное из того, чем обладал Мордекай. Мысли сердца (это древнее выражение лучше всего отражает правду) казались Мордекаю слишком тесно переплетенными с жизнью, чтобы могли исчезнуть бесследно, не имея дальнейшей судьбы. Чем красивее, сильнее, убедительнее становился воображаемый образ ученика и последователя, тем больше он любил своего неизвестного преемника.

Сознание Мордекая до такой степени погрузилось в образы, что этот идеальный молодой человек уже представлялся ему приближающимся издалека на фоне золотого неба. Мордекай очень любил лондонские пейзажи и, когда позволяли силы и время, часами простаивал на каком-нибудь мосту, особенно в часы рассвета или заката. Даже когда Мордекай сидел над часовым механизмом, и из своего окна смотрел на черные крыши и грязные потрескавшиеся двери соседних домов, мысленно переносился в какое-нибудь место, откуда открывался обширный вид. Неудивительно, что воплощавшая страстные духовные устремления фигура восставала перед ним особенно живо. Человек подходил ближе, и становилось различимым его лицо, в котором воплотились молодость, красота, достоинство, еврейское происхождение, благородная торжественность – все то, что сохранилось в его воспоминаниях о лицах, встреченных среди евреев Голландии и Богемии. Воображаемый герой постепенно превратился в друга и собеседника, с ним он делился мыслями не только наяву, но и во сне, который можно справедливо описать словами: «Я сплю, но сердце мое бодрствует» – в те минуты, когда тривиальные события вчерашнего дня переплетаются с далеким будущим.