Чтение онлайн

* * *

– Кого там Шут принес?

Приоткрыв веки, еще не оправившись после тяжелой ночи и короткого сна, Краснобай глянул на дверь опочивальни, в которую кто-то долго и настойчиво стучал.

Аккуратно стучал, даже как-то застенчиво.

– Хозяин! Не гневись! Дозволь ответ держать!
– узнал он голос старого слуги.

– Как ты посмел, песья твоя душа?

– Мне все одно помирать, так уж лучше от суда твоего, чем от ручищ Муромца. Он приехал в Киев засветло, с ним Добрыня, который Микитович. Я сперва-то не признал - все в пыли, одежа драная, и кони в грязи да косматые. Мы Илье: "Пущать не велено!". Так он ворота внизу выломал, за тугой лук разрывчатый взялся - полосы булатные, рога медные, тетивы шемаханских шелков! Стоит средь двора, постреливает, а каждую калену стрелу вострую заговаривает: "Вы летите ко высоким кровлям, сшибайте с теремов боярских златы маковки!". А еще тот Муромец вопит: "Собирайтесь, люди нищие! Подбирай, голь перекатная золотые маковки! Неси в кабак, пей вино, ешь калачей досыта! Я боярский заговор повыведу! Я измену в Киеве под корень изведу!". И об чем это он - понять не можем, но только шибко гневается, все тебя видеть домогается.

– Сейчас, спущусь! Вели платье красное подать. А Илье с Добрынею выкати бочку зелена вина - пусть угостят голь перекатную, - буркнул Краснобай.

– Корсуньского?

– Совсем дурак? Обойдутся бессарабским.

Приоткрыв ставни, вельможа выглянул во двор. Средь него высилась скала, две скалы, поблескивая металлом. Да, нет! То не горы толкучие - не иначе, сами гости нежданные, Муромец со Добрынею.

– Погоди, Илья, треба все миром решить!
– увещевал друга богатырь. Говорил я, надобно идти к князю!

– Умный ты, Добрынюшка! Но вот так бы и прибил на месте, кабы не был мне братом названым. Ты удержишь руку, да сердце не смиришь!
– басил в ответ Муромец.

– Фьють!

Каленая стрела насквозь прошибла ставеньку. Кабы не была она прочна и толста - боярин поплатился за любопытство.

Выругавшись, Краснобай поспешил вниз. Он прибыл вовремя. Илья успел вышибить днище у бочки и даже опрокинуть штоф, а то и два. Стражники, да телохранители Малховича жались по углам. Никому не хотелось попасть под горячую руку могучего атамана.

Хоть Добрыня был не столь крепок, как друг - но никто в Киеве не сумел бы одолеть Микитича в честном бою. Высокого росту, ладный, темные русые волосы - на молодца засматривались красны девицы, да что там девицы - и хозяйки улыбались богатырю.

– Илья!? Добрыня? Какими судьбами в Киеве? Мы-то думали, вы на заставе, ворога стережете? Неужели, беда какая на Русь идет? Ты бы вестового прислал, Илья...
– двинулся Краснобай к Муромцу, раскрывая объятья.

– Я с тобой не лобзаться пришел! Нутром чую, зреет в стольном граде заговор! У меня на заставе ни шиша нет! Жалование за три года не плочено, кони свежие да сменные не дадены! Подножным кормом живем, боярин! Что во степи поймаем - то и вкушаем, - свирепо продолжал Муромец, уклоняясь от рук Малховича.

Но тот все-таки обхватил богатыря за плечи, насколько это вообще было возможно, и положил голову на широкую грудь.

– Ну, хорош! Хорош! Я сюды не целоваться ехал...
– уже более миролюбиво бормотал смущенный Илья.

Благоразумный Микитович поспешил на помощь атаману:

– Да, хранят тебя боги, князь Малхович! Нам на полпути встречался Бермята. С ним дружина славная. Так все на них сидит новехонькое. Кони у них сытые, и про каждого смена имеется. И каленых стрел запас в тулах, и провианта на неделю вперед. Мы же третий год стоим в Степи, защищаем рубежи Киевские от печенега - а никакой помощи из града стольного и не видывали.

Сказал, да и подивился, больно стар дядька Владимира стал. Весь высох, пожелтел, под глазами круги синие, пальцы, прежде пухлые и налитые силой, теперь странно вытянулись и придавали сходство с пауком.

– Никак, сильно зашибает боярин!
– прикинул Микитич.

– Знаю! Все знаю, свет Добрынюшка, - обратился к нему Краснобай, раскрывая и тезке объятия, - Времена ныне тяжелые, неурожайные. Ни радимичи, ни вятичи, ни древляне лохматые полюдья не дают. Уклоняются, поганцы, от налогов. А на крайнем западе ратились мы с ляхами, да друзья наши прежние долгов не спешат отдавать - вот и пуста казна княжеская. Сами у Царьграда выпрашиваем. Вы уж, богатыри бывалые, затяните туже пояса. Чем сумеем поможем. Я самолично прослежу, чтоб в самом необходимом застава ваша ущерба не знала. А коль был у бояр кособрюхих умысел - ту измену я изведу, повыкорчеваю... Да, что же мы на крыльце-то стоим, сядем-ка за стол, осушим-ка братину вина зеленого!

– С дороги не мешало бы в баньку, - проговорил Илья, покосившись на бочку - Да, больно пить охота! Только ты, князь, эту гадость можешь псам отлить, у них и то, наверное, от такого живот пучит.

– Есть у меня, богатыри, вино всамделишное, заморское, не в пример бессарабской кислятине, - отвечал Краснобай, увлекая воинов за собой в терем, - Так, где это вам воевода встретился?

– Уж виднелись вдали Сорочинские кряжи, выехали мы на чисто поле глядь - там лежит сила печенежская. Вся побитая, да подавленная. Как же думаем, проморгали? Сокол мимо не пролетит незамеченным, а чтоб орда степняков?
– заговорил доверчивый Илья.

– Так, то, может, кто из ханов с Ильдеем схватился - они ж ныне данники Киева и служат Красну Солнышку почище некоторых. Вот, беда, меж собой не ладят!
– обеспокоился Краснобай.

Идут они эдак, а Добрыня-то Микитович все по сторонам посматривает, да на обзаведение угрюмо поглядывает. Только шаг через порог в другую горницу а там по стенам развешаны богатырские доспехи да оружие разное, все серебром горит, переливается червонным золотом. А тулы с ножнами да рукояти мечей дорогими каменьями изукрашены. Входят они в гостиную, глядь - стол винами, медами и всячиной разной заставлен. Притворил Краснобай дверь, и снова к Добрыне Микитичу:

– И много ли степняков порубано?

– Нет, князь! По ним будто скала проехала, там не сеча и не рать была, - ответил Добрыня Микитович и довольно улыбнулся, видя такое беспокойство тезки.

Сам он не верил ни в какие союзы с басурманами, а потому только радовался при каждом случае, когда исконным врагам доставалось на орехи.

– Вот у тех-то гор Сорочинских мы Бермяту и встретили. Он, выходит, гнался за кем, все нас о девице одной расспрашивал. Не признал, должно быть, торопился. Мы в ответ, что не худо бы поздоровкаться с атаманом, что давно уж женщин не пробовали. Бермятины воины насмехаться стали, горемычные: "Не отсохло ли, мол, у старца за ненадобностью". И пошли эти шуточки соленые, а сами - юнцы безусые. Ну, Ильюша и не сдержался, - пояснял Добрыня.
– Кабы я руку-то богатырскую не отвел - не поздоровилось бы и воеводе.

– А вот это зря. Как так можно - на людей княжих с кулаками?
– еще больше расстроился Краснобай, - И что, не видали вы той девицы?

– А чего они первые полезли? Ни одной бабы за три года! Так и помереть можно, посуди сам!
– расхохотался Илья и дружески стукнул хозяина по плечу, так, что тот еле устоял на ногах.

– Дак, и это дело поправимое, Ильюша!
– скорчил вельможа улыбку.

– Ты, Илья, запамятовал, небось, - поправил атамана доходчивый Микитич, - До Перунова-то дня еще полмесяца было, а вдруг вбегает Лешка и кричит: "Быбы! Бабы идут!". Я думаю, чего-то он перепутал - и точно, скачут во чистом поле поляницы, только пыль столпом. Так, наши богатыри, кто в чем был - все за ними...

– Это ж, Царь-девица, - уточнил Илья, мечтательно заведя глаза.

– Дивица она, а не девица, - ответил Добрыня, а Малхович вновь усмехнулся.

Верно приметили люди, что ежели три мужика собрались за столом, то разговор у них все об одном и том же.

* * *

– Как звать тебя, молодец!? Ты какого роду-племени, да с чего очутился здесь?
– спросил Свенельд незнакомца.

Но, как живо поняла Ольга, сделал он это скорее для того, чтобы отвлечь раненного от мучительной боли. У спасенного ими в правом боку сидела печенежская стрела. Причем били в спину, железко выглядывало чуть ниже последнего ребра, а обломок, лишенный оперения, торчал сзади.