Чтение онлайн

Шли очень быстро, и уже через несколько минут перед ними возникла громада театра. Но в замаскированных окнах внутренних помещений проступали золотистые ниточки света. А к служебному, боковому входу всё шли и шли размытые морозом и туманом и потому неузнаваемые люди.

В артистическое фойе уже собралась куча народу. Актеры драматического театра, эстрадники, Вазерский и Харитонова с целой свитой и весь оборонный театр миниатюр во главе с Евгением Александровичем Бегаком.

Поблескивали стекла очков на квадратном лице Королева.

Горячилась Нацкая, секретарь партийной организации театра.

В центре фойе рабочие выдвигали длинный стол, уже покрытый чем-то красным…

Входная дверь на тугой пружине выстреливала чуть не каждую секунду, и из голубоватого морозного облака возникали всё новые фигуры актеров, певцов и обслуживающего персонала. А было уже за полночь, и в театре, кроме пожарного, ночной сторожихи и проживающей в нем семьи Треплева, никому быть не полагалось.

— Так ты сам слышал?

— Левитана-то? Да вот, как тебя сейчас.

— Разбили?

— Полностью! Введены свежие резервы!

— Сколько дивизий?

— О твердыню московскую, как о скалу!

— Радость-то, радость, товарищи, какая!

Дмитрий подошел к Королеву:

— Ты тоже слышал сводку? Верно, что полная наша победа?

— Только самый кончик… Но всё равно. Большая победа. Тут сводку кто-то записал. Кажется, Нелли Карловна. Смотри, Дмитрий Иванович, а народ-то всё подходит. Сейчас митинг проведем.

Пришел Сологуб и авторитетно разъяснил всем желающим его послушать значение фактора внезапности: немец-то взял наших за горло, душит и думает, что уже и дух вон… Ан нет… Мы ему под микитки, под самое дыхало и врезали. Неожиданно! Ну, он и скис. В общем, Сологуб сел на своего любимого коня.

Тут появился Треплев. Пальто внакидку, белейшая рубашка, галстук. Вид словно на юбилейном торжестве. С ним, конечно, и Кира, и Нелли Карловна, тоже при параде. Взмахнул Авраам Давыдович рукой — в пальцах зажат листик бумаги — и ясным, высоким голосом известил:

— Вот она, сводка Совинформбюро, товарищи! Записана со стенографической точностью. Слу-шай-те! — И в наступившую огромную, удивительную тишину как бы впаял слова, час назад прозвучавшие над всей воюющей страной, над всем миром: «…в итоге за время с 16 ноября по 10 декабря сего года захвачено и уничтожено, без учета действий авиации: танков — 1434, автомашин — 5416, орудий — 575…» Потери немцев убитыми — свыше 85 тысяч человек… Противник выбит из ряда населенных пунктов… Противник отступает на всем участке фронта… Советские войска преследуют отступающего врага и наносят ему всё новые и новые удары… — И совсем просто кончил, уже от себя: — Битва под Москвой выиграна, товарищи!

«Ура» не кричали. Только «а-а-а-ах!» — одновременно выдохнули воздух, как дровосек, наконец-то расколовший неподатливое, суковатое бревно.

И тут же Нацкая подошла к столу, накрытому старым кумачовым полотнищем, и объявила митинг открытым.

Выступали не по чинам, не по ранжиру. Те, кто хотел. А хотели, наверное, все, кто прибежал в ночные часы в театр. Но только далеко не каждый умел это делать.

Говорил, гнусавя больше обычного, Евгений Николаевич Белов.

Взял слово Вазерский. Размахивал длинными своими руками и несколько раз всхлипнул. «Светлый у нас сегодня праздник, товарищи!» И уж не смог больше ни слова вымолвить, махнул рукой и полез за платком.

Попросил слова Сологуб. Ну, ему, как говорится, и книги в руки. Чуть не первым встретился с захватчиками, чудом ушел от огня и смерти с железным немецким подарком в плече. Прочувствованно, солидно говорил Сологуб. И даже простоватость и одновременно вычурность употребляемых им выражений вроде: «…И охнуть фашист не успел, как его под бока вдарили — тактически непредугаданный ихним командованием фланговый удар наших резервных армий…» — на этот раз не раздражали. Как-никак — осколок в плече!

А после Сологуба, как-то неожиданно для себя самого, попросил слова и Дмитрий. Каждая жилка дрожала в нем, когда он шел к столу, зная, что должен сказать что-то необыкновенно важное и для себя самого, и для всех, кто сейчас будет его слушать, но не найдя еще ни одного слова, которое должно было сорваться с его языка вот сейчас, в это летящее мгновение.

…Я ведь знал, что это настанет. Не могло не настать, потому что иначе — катастрофа, пропасть, пустота, ничто… Опровержение всего, чему мы верили, что стало нашей новой природой. Мы же сильнее всех в мире! Своим духом, своей убежденностью… Нас нельзя победить потому, что мы победили сами себя, порвали тяжи, связывавшие с жизнью в прошлом, когда каждый только сам за себя, когда не знаешь, для чего живешь, для чего уходит сегодня и приходит завтра. И мы стали всесильными, но никто не знал этого. Ни Гитлер, задумавший раздавить нас сталью своих боевых машин и нечеловеческой жестокостью, ни наши случайные союзники, с многозначительным невежеством рассуждающие о «русском чуде»: «Поразительно! Москва всё еще держится…» Нет никакого чуда, как нет и «загадочной» русской души. Есть другое — молодость мира, созданного нашими руками и любимого так, как мать любит своего первенца. Дождались, дождались, дождались! И теперь Гитлеру — крышка. Не завтра, так послезавтра. А нас ни победить, ни завоевать нельзя!

Вот что-то в этом роде говорил Дмитрий, и ему было легко и просто, потому что каждое его слово, как зерно, падало в жаждавшую принять его почву. А когда он кончил говорить, была тишина, потом аплодисменты, а у него стучали зубы о кромку стакана, который протянула ему Нацкая.

— Да вы, Дмитрий Иванович, оказывается, вот какой оратор! — сказала она и как-то странно, по-новому посмотрела на Муромцева.

Тася молча взяла руку Дмитрия в обе свои ладони и тихонечко пожала.

— Отлично, Дмитрий, совсем отлично, — прошептал Людас Константинович. — А я вот думаю: может, стихотворение напишу в честь великой, великой нашей победы под Москвой.

Кончился митинг, но никто и не думал расходиться. Неразделенная радость тускнеет, сжимается и, став привычной, исчезает. Стоит ли ставить на стол бутылку шампанского, так и не откупорив ее! Всем в эту ночь хотелось быть друг с другом, и, хотя никто не знал подробностей победоносного сражения под Москвой и черная круглая радиопасть, замкнувшись, набирала силы к рассвету, каждый, всяк по-своему, комментировал сводку Совинформбюро.

С гордостью произносились имена военачальников, осуществивших разгром фашистов под Москвой. Жуков… Рокоссовский… Талантливейшие стратеги! А вы слышали историю с Рокоссовским? Да, да, на самолет и прямо в Москву, к Сталину… Он-то и разработал весь план… Ну, положим, не он, а Жуков был начальником Генерального штаба. Действительно пол-ко-во-дец! Ему-то и поручил Сталин осуществить разгром. А Боку-то всё боком вышло! Что, недурный каламбурец получился? Бок уж и не стоит, а на боку лежит. Да, и под Тулой им изрядно досталось… Гудериану с его танками! И Тихвин освободили. Теперь и под Ленинградом им добрую западню устроят.

Двигались дивизии, корпуса, целые армии… Рассчитывались, подготовлялись и наносились всё новые и новые удары по гитлеровской военной машине. И она уже хрипела словно медведь, напоровшийся на двойное жало рогатины. И на какое-то время позабылось, что огромная часть территории захвачена фашистами, что они в Киеве — в твоем городе, Натан Рахлин, в Вильнюсе — в твоем городе, Людас, в Одессе — в твоем городе, Авраам Треплев, и под самым Ленинградом — под нашим, Тася, Ленинградом, и что на всех окнах театра темно-синяя плотная бумага, и что всё идут и идут на восток черно-красные составы беды.