Чтение онлайн

Во время последующих сеансов он в подробностях описал, как ему нравится унижать девушек по вызову но не сделал и попытки хоть как-то проанализировать свое поведение. Он, казалось, полагал на свой легкомысленный светский манер, что унижать женщин — это правильное, нормальное, стопроцентно американское поведение. Ему было гораздо интереснее анализировать, почему он ушел с последнего места работы. По его словам, там «странно пахло».

Где-то в середине сеанса в тот августовский день он прервал свои приятные, судя по всему, воспоминания о том, как он в одиночку разнес бар в Ист-Сайде, вдруг приподнялся и сел на кушетке, бессмысленно, на мой профессиональный взгляд, уставившись в пол. Казалось, что у него и лицевые мускулы накачаны не хуже бицепсов. Так он сидел несколько минут, тихо ворча, как неисправный холодильник. А потом сказал:

— Иногда меня так распирает изнутри, что я должен… что-то сделать, иначе взорвусь.

— Понимаю.

[Пауза.]

— В смысле секса, иначе я взорвусь.

— То есть вы испытываете такое напряжение, что должны выразить себя в сексуальном плане.

— Да.

[Пауза.]

— Хотите знать как? — спросил он.

— Если вы хотите мне рассказать.

— Разве вам не нужно знать это, чтобы помочь мне?

— Я хочу, чтобы вы говорили только то, что считаете нужным.

— Ладно. Знаю, что вы хотите это знать, но я вам не скажу. Я рассказывал, что, когда трахаю этих сучек, меня тошнит от их омерзительных хлюпающих оргазмов. И напрасно рассказывал.

[Пауза.]

— То есть, хотя вы чувствуете, что я хотел бы это знать, вы считаете, что уже рассказали мне о своих отношениях с женщинами, и продолжать не собираетесь.

— На самом деле это содомия. Когда во мне нарастает напряжение, иногда сразу после того, как я трахнул какую-нибудь сучку с шелковистой белой кожей, я должен… мне нужно… я хочу разворотить все это чертово нутро женщине… девушке… молоденькой… чем моложе, тем лучше.

— То есть, когда вы возбуждены, вам хочется разворотить нутро какой-нибудь женщине.

— Чертово нутро. Хочу забить ей болт так, чтоб прошел через все кишки по пищеводу до самой глотки. И вышел из макушки.

[Пауза.]

— То есть вы хотите пройти через все ее тело.

— Ну да, но через зад. Я хочу, чтобы она истекала кровью и орала от ужаса.

[Пауза. Долгая.]

— Вы хотите войти в нее через анус и чтобы она истекала кровью и кричала от ужаса.

— Ну да. Но шлюхи, с которыми я это пробовал, жевали резинку или ковыряли в носу.

[Пауза.]

— То есть проститутки, с которыми вы это пробовали, не испытывали ни боли, ни страха.

— Черт, они получали свои семьдесят пять баксов, отставляли задницу и жевали резинку или читали комиксы. А если я пробовал что-нибудь поинтереснее, на пороге тотчас появлялся парень на полголовы выше меня с кувалдой или чем-то вроде того. [Пауза.] В общем, я убедился, что содомия сама по себе [он выдавил улыбку] не снимает напряжения.

— То есть сношения с проститутками, которые не испытывают явной боли или унижения, не смогли снять напряжение.

— И тогда я понял, что надо найти такую, которая бы орала по-настоящему.

[Пауза.]

[Долгая пауза.]

— То есть вы стали искать другие способы, чтобы снять напряжение.

— Ну да. Я стал насиловать и убивать девушек.

[Пауза.]

[Долгая пауза.]

[Еще более долгая пауза.]

— То есть, чтобы снять напряжение, вы начали насиловать и убивать молодых девушек.

— Да. Вам ведь не разрешается рассказывать, правда? Вы ведь сами мне говорили, что профессиональная этика запрещает вам рассказывать то, что я говорю, ведь так?

— Так.

[Пауза.]

— Я обнаружил, что, когда я насилую и убиваю девочек, напряжение спадает и мне делается легче.

— Понятно.

— Проблема в том, что я стал немного нервничать, вдруг меня сцапают. Я надеялся, что, быть может, психоанализ поможет мне найти более нормальный способ ослаблять этот постоянный напряг.

— То есть вы хотите найти такой способ ослабить напряжение, который не был бы связан с изнасилованием и убийством девушек.

— Ага. Или помогите мне перестать дергаться и ждать каждую минуту что меня поймают…

Насторожившийся читатель может решить, что все это как-то слишком для обычного дня психоаналитика, но мистер Остерфлад действительно существует. Или, точнее, существовал, но об этом позже. Дело в том, что я писал книгу под названием «Садомазохизм: смена акцентуации», где собирался описать случаи, когда садистическая личность становилась мазохистической и наоборот. Поэтому коллеги направляли ко мне пациентов с ярко выраженными садистическими или мазохистическими наклонностями.

Но Остерфлад, единственный из всех, кто ко мне обращался, был практикующим садистом, каких полно в палатах психиатрических больниц. Но он-то разгуливал на свободе. Как я ни убеждал его лечь в клинику, он отказывался, а заставить его, не нарушив врачебной тайны, я не мог, тем более что никто, кроме меня, не подозревал, что он представляет собой «угрозу для общества». Единственное, что я мог сделать, это предупредить друзей, чтобы не пускали малолетних дочерей на детские площадки Гарлема (именно там Остерфлад находил своих жертв), и решительно заняться лечением. Поскольку мои друзья и так не пускали детей в Гарлем, опасаясь чернокожих насильников, то мои предостережения остались бесполезными.

В то утро, когда Остерфлад ушел, я посетовал немного, что мало чем могу ему помочь, сделал несколько записей и решил, что сейчас самое время поработать над книгой.

Я приступил к работе с энтузиазмом человека, страдающего диареей, когда тот бежит в туалет. Я чувствовал неотложную потребность ее исторгнуть, хотя вот уже несколько месяцев как пришел к выводу, что произвожу я полное дерьмо.

Работа над книгой превратилась в обузу и была обречена на провал как претенциозная чушь. Некоторое время назад я попытался убедить издательство «Рэндом Хауз» опубликовать ее, когда она будет закончена, воображая, что при широкой рекламе книга прославится на всю Америку и на весь мир, а Джейк Экштейн от бешенства станет интересоваться женщинами, начнет зарываться, играя на бирже, и вскоре разорится. Между тем издательство тянуло время, мямлило что-то невразумительное, рассматривало и пересматривало… «Рэндом Хауз» было не интересно. Сегодня утром, как, впрочем, и в большинство последних утр, — мне тоже.

У книги был один маленький, но существенный изъян: ей было нечего сказать. Предполагалось, что большую часть книги должны были составлять эмпирические описания клинических случаев, когда пациенты меняли первоначально садистическое поведение на мазохистическое. Я мечтал разработать методику, позволяющую заблокировать поведение пациента в той самой точке, когда он отошел от садизма, но еще не стал мазохистом. Если, конечно, такая точка вообще существует. У меня было собрано множество примеров полного перехода и ни единого случая «замороженной свободы» — это определение идеального промежуточного состояния неожиданно осенило меня как-то утром, когда я эхом вторил мистеру Дженкинсу.