Чтение онлайн

День рождения Юнны. С утра мы завтракаем и собираемся в дорогу. Предстоит ехать за город, лучше одеться теплее. Юнна не понимает, почему: на дворе жара, лето. Едем в электричке, улыбаемся, смотрим в окно. Мы рады друг другу и рады хорошему дню. Впереди столько прекрасного, думаю я. Золотое время наступило; разве нужно что-то еще, чтобы быть счастливым?

Нас встречает машина. Едем по маленькой дорожке через лес. Заинтригованная, Юнна улыбается, вот мы подъезжаем к воротам, и только сейчас она понимает, куда мы приехали и зачем. Здоровые ребята в униформе погружают в кузова корзины и проверяют горелки: над двором вздымается пламя. Кажется, что на мгновенье Юнна превращается в девочку, которой сегодня исполнилось пять или семь лет. У которой сегодня исполнилась мечта.

– Ура! – она кричит и хлопает в ладоши, да так заразительно, что я и сам не выдерживаю, смеюсь. – Гошка, как я счастлива!

Вот они, моменты, ради которых стоит жить. Когда мечты исполняются. Сегодня мы полетим на воздушном шаре.

На самом деле мне очень страшно. Оказывается, в корзине еле помещаются три человека, а сама она чуть выше пояса. Здесь же рядом баллоны; даже не присядешь, если станет страшно. Первым делом интересуюсь у инструкторов, будет ли трясти корзину. Юнна улыбается. Похоже, ей до фонаря вопросы безопасности.

– Летим! Летим! Летим! – она аж прыгает.

Пока готовят шары, мы гуляем по полю. Я забываю было о страхе, но вот шары начинают надувать, и становится понятно: каждый величиной с наш дом. Но Юнне больше интересна форма.

– Наш в виде сердца, Гошка! – кричит довольная Юнна. В честь дня рождения я выбрал такой. Правда, это не единственное сердце, да и ощущение полета, наверное, такое же, как на обычном шаре.

Мы стоим перед ними, маленькие, беззащитные. Чтобы забыть о непраздничных эмоциях, достаю телефон. Довольная Юнна сразу принимается «обнимать» наш шарик, а рядом ревут моторы отъезжающих машин, то и дело шипят горелки, и эти звуки тоже заглушают страх.

Шары взлетают друг за другом, совсем не медленно отплывая, как представлялось мне, а резко, бескомпромиссно отрываясь от земли, словно пытаясь порвать с ней навеки. Шары вырываются на свободу, и люди вырываются в них. Нам предстоит час свободы. Оплаченный, гарантированный час.

Я беру Юнну на руки и помогаю перебраться в корзину, затем залезаю сам. Шар взлетает без предупреждений, и даже в те дни, когда я признавался в любви к Юнне, когда она призналась в ответ, земля не уходила из-под ног так быстро. Но страх остался внизу. Открыв глаза, я поймал восхищенный взгляд Юнны и понял: что бы дальше ни случилось, все это было не зря.

Через пару минут корзину окутает белая пелена, запахнет сыростью и влагой, а затем мы увидим внизу облака под нами. Мы попадем в чистый свет, в небо. И наша любовь навсегда будет озарена. Мы летим здесь и сейчас, в эту минуту, в этот отрезок мгновенных жизней, прикоснуться любовью к вечности. Мы летим сохранить лучшее, что есть в нас. Пилот достает игристое, небольшой бонус к полету:

– Пора отметить ваш воздушный дебют!

Эти слова растворяются в облаках и становится тихо. Так, наверное, и должно быть в раю.

Позавчера к нам приезжали родители Юнны. Мать вынесла строгий вердикт:

– Живете вы бедно. Но ничего, дело наживное.

Была у нас и ее сестра, деловая женщина. Посмотрела, покачала головой. Она не дышала небом.

– Мир мой, сердце мое, родной, – называет меня Юнна. Я отдыхаю с нею душой, отдыхаю от всей той дряни, которой захлебывался в институте, в юности. Когда сидел в дешевых кабаках и курил друг за дружкой вонючие крепкие сигареты, плевал погаными суждениями о жизни, которые даже не претендовали на то, чтобы стать откровением. Меня мало кто видел трезвым, но я таковым бывал. Просто в те моменты никогда не встречался с людьми. Я читал книги. От мысли, что с людьми можно общаться трезвым, меня бросало в дрожь. По совокупности этих причин я называл себя люмпен-интеллигент. Это определение меня устраивало; вопрос, что будет дальше, заботил мало: моей религией надолго стала вера в собственное несчастье. Но, даже засыпая в засранном подъезде или незнакомой квартире, или подыхая с утра от двухмесячного похмелья, или рассуждая в углу забегаловки о Сиоране, постмодернизме и русской литературе, я ни на минуту не терял убежденности, что когда-нибудь это кончится. Что все это не просто так, а вместо чего-то другого, чего у меня пока нет, для чего не пришло время.

Я ходил в потрепанном драповом пальто на пару размеров больше, которое купил в секонд-хенде, красном шарфе и берете, с неизменной бутылкой вина в глубоком внутреннем кармане. Был смешной случай: желая переспать с санитаркой, я полчаса с жаром рассказывал, что думаю о Солженицыне. Бедная девушка не знала, что сказать. Все это время мы пили, и когда ключевой момент встречи стал близок, всем уже захотелось спать. Вскоре я начал думать, что так же может случиться и со всей жизнью. Перемены не наступали, а время утекало тоненькой струйкой жизненных соков, энергии: бухать с каждым годом становилось труднее, а обсуждать бесперспективность бытия скучнее и противнее. Я понял, что жизнь никогда не изменится, что ей все равно, погибну ли я или добьюсь победы. Но в чем я мог достичь победы, кроме пьянства и литературной болтовни, в тогдашние двадцать шесть я даже не мог представить. Но с каждой пьянкой, с каждой новой встречей, с каждым тревожным, дрожащим всем телом утром я понимал: есть единственный способ спастись – душить в себе Сиорана, постмодернизм и русскую литературу. И свое мнение о Солженицыне душить.

Юнна не знает Сиорана. Она не понимает ничего в постмодернизме и литературе, и с каждой нашей прогулкой, с каждым вечером в открытом ресторанчике или домашним ужином я наслаждаюсь тем, что это так, а не иначе. Нет ничего прекраснее прогулок в парке, красивее Путяевских прудов или Дворцового, где мы стоим и кормим уток, а на часах всего лишь полвосьмого, работа уже закончена, и больше не нужно ничего ни писать, ни читать.

Впереди у нас Крым. Как и у всей огромной страны; но ни стране, ни нам это пока не известно. Юнна еще не была там, но я знаю: он будет наш. Не влюбиться в Крым невозможно, как и не быть счастливым в Крыму. Я вырос там, я знаю. Нашел охапку подработок к отпуску: где написать про дизайн, в котором ничего не смыслю, где разместить предложение о недвижимости, которую мне не приобрести, где написать о далеком городе, в котором не побывать; я настоящий «креативный класс». Мне иногда не по себе от этой мысли, но не это ли то, чего я когда-то хотел? Сегодня день моего рождения, повод задуматься о таком.

Мы едем в Измайлово, кататься на колесе обозрения и есть шашлык.

– С днем рождения, Гошечка мой!

Сегодня все самое вкусное: и салат, и мясо, и свежее темное пиво. Легкий, красивый день. А вечером Юнна скажет:

– Я хочу, чтобы ты был отцом моего ребенка. Мне кажется, нам пора.

Снова Петроград. Но это уже не тот город; не мой и не наш с Юнной. Это место, где живут родственники и оставшиеся друзья. Я не приезжал к ним год, когда-то это нужно было сделать. В моем плейере Юнна. Перед отъездом она записала мне песню:

С тех пор, как она в Москве, жизнь покатилась счастливым колесом и вроде не планирует остановиться. Ее вполне можно назвать нормальной. Теперь я редактор в новом сетевом СМИ, развиваю регионы, ищу и обучаю людей, вникаю в повестку дня. Среди этих городов есть те, в которых когда-то жил, читал, пьянствовал и умирал от тоски. Но после Москвы мне уже никуда не хочется. У меня есть планы по работе, мечты о профессиональном росте. Я изучаю опыт тех, кто добился высот в журналистике, читаю авторские книги, изучаю методички, сайты.

Хожу в тот же храм, но уже ни о чем не прошу, просто говорю спасибо. Бог помог мне в главном: я стал простым, обычным человеком. Дальше сам. Я смог оценить, какое это счастье, жить нормальной жизнью. До дрожи в руках, слез в глазах, боли в самых глубинах сердца.

Я добился главного в жизни – любви. Добился тем, чем умел: перепиской, словом. И редкими, но драгоценными встречами. Она приехала, поверила, она помнила все эти мои слова. Теперь мне нельзя обмануть ее, разочаровать. Я просто не имею права.