Чтение онлайн

Убийство Горожанским часового вынудило правительство ближе познакомиться с Соловками. Летом 1835 года монастырскую тюрьму ревизовал командированный из Петербурга подполковник корпуса жандармов Озерецковский. Жандармский офицер, видевший всякие картины тюремного быта и отвыкший удивляться, вынужден был признать, что монахи переусердствовали в своем тюремном рвении. Он отметил, что “положение арестантов Соловецкого монастыря весьма тяжко” и что “многие арестанты несут наказание, весьма превышающее меру вины их”. [136]

Результаты проверки Бенкендорф доложил царю. В ответ Николай I отменил прежний порядок ссылки на Соловки, по которому этим правом пользовались синод и Тайная розыскных дел канцелярия, и оставил его только за собой. Это означало официальное признание государственной важности соловецкого острога.

Изменено было положение арестантов, находившихся в монастырской тюрьме в момент проверки ее. Семь человек вовсе освобождались из заключения, пятнадцать сдавались в солдаты. [137]

Царские “милости”, последовавшие за осмотром монастырской тюрьмы Озерецковским, не распространялись лишь на Горожанского. В его положении особых изменений не наступило, если не считать, что декабриста переместили из мешка Головленковой башни в камеру тюремного здания. Дальнейшая судьба Горожанского определялась синодом и правительством на основании тех характеристик, которые давал своей жертве рясофорный тюремщик. Досифей несколько раз отправлял в синод одну и ту же, словно переписанную под копирку, характеристику Горожанского. В ней говорилось, что Горожанский “никаких увещательных слов слышать не может, отчего даже приходит в бешенство, и считает себя вправе и властным всегда и всякого убить, и если б дать ему ныне свободу, то он с убийственною злобою на каждого бросался б. А дабы он не мог сделать кому-либо вреда, то содержится в чулане без выпуску”. [138] Безапелляционное заключение строилось архимандритом на основании бездоказательных предположений, но подобная аттестация, повторяемая из года в год, лишала А. С. Горожанского возможности увидеть когда-либо свободу.

Кроме Горожанского, в тюрьме Соловецкого монастыря содержалось еще двое арестантов, потерявших рассудок: мастеровой Людиновского чугунного завода Петр Потапов и военный поселянин Федор Рабочий.

Монахам, по всей видимости, надоело возиться с умалишенными. Проку от них никакого, а мороки много. И вот 22 мая 1835 года Досифей обратился в синод с просьбой избавить монастырь от душевнобольных и отослать их “в домы умалишенных для должного лечения”. Ходатайство мотивировалось тем, что без врачебного вмешательства “они все более подвергаются расстройству ума”, а увещаний “в учиненных ими проступках, в теперешнем расстроенном их положении, делать им нельзя” При этом старец отважился сослаться на мнение государственного совета о подобных больных, удостоившееся царского утверждения. [139] И это не помогло! Исключение было сделано только для Потапова. Синод постановил освидетельствовать его и отослать в дом умалишенных на лечение. Решение было выполнено. 9 сентября 1836 года Потапова направили в приказ общественного призрения с тем чтобы он поместил его “в одно из своих заведений, сообразуясь со свойством его болезни”, и по выздоровлении возвратил бы в Архангельское губернское правление. [140]

Что касается Ф. Рабочего и А. Горожанского, которые заключены были в монастырскую тюрьму по воле царя, синод считал “неудобным испрашивать высочайшего разрешения на такую же для них меру, какая назначена теперь для Потапова, особенно же для Горожанского (подчеркнуто мной. — Г. Ф.), о котором и после убийства в самом монастыре часового, объявлена была высочайшая воля оставить его в сем монастыре”. Спросить бы у высших церковных иерархов — Серафима, митрополита Новгородского и Санктпетербургского, Филарета, митрополита Московского, и других, скрепивших своими подписями синодальный указ от 4 октября 1835 года, [141] а удобно ли было истязать в “кромешном омуте” Соловков человека, впавшего в безумие, совместимо ли это с догмами православной веры?

А.С. Горожанский обрекался на мучительную смерть. Издевательства надзирателей над ним продолжались. Известно, что царь прислал монахам для заключенного смирительную куртку, [142] хотя не установлено, одевалась ли она на декабриста.

29 июля 1846 года в тюрьме Соловеикого монастыря, превращенной к этому времени в трехэтажную каменную гробницу, Горожанский скончался. [143] Через два года эту скорбную весть сообщили племяннице декабриста Александре Гавриловне Калининой.

В общей сложности А.С. Горожанский просидел в одиночных камерах Петропавловской крепости и Соловецкого монастыря 19 лет из 46, отпущенных ему судьбой. Он понес столь же тяжкое наказание, как осужденные по первому разряду руководители декабристских организаций и главные участники восстаний на Сенатской площади и на юге — в Черниговском полку.

Типичный декабрист, А.С. Горожанский “с терпением мраморным сносил” свою суровую долю. В Петропавловской крепости, в Оренбургской ссылке и в Соловецком монастыре Александр Семенович Горожанский несмотря на периодические приступы тяжелой душевной болезни вел себя мужественно, никогда не унижался перед карателями и не просил пощады у них, не выражал сожаления по поводу избранного пути, верил в правоту того дела, за которое боролся на свободе и страдал в застенках николаевских тюрем. До конца своих страдальческих дней борец за справедливость ненавидел царя, деспотизм и произвол.

Александр Семенович Горожанский, как и многие представители декабристского рыцарства, погиб, но не покорился.

В дни, когда страна отмечала 150-летие восстания декабристов, на здании бывшего Соловецкого острога появилась мемориальная доска с лаконичным текстом: “Декабрист А.С. Горожанский находился в заточении в Соловецком монастыре с 1831 по 1846 год”.

В 1903 году издательство товарищества Вольф выпустило беллетристическое произведение И.А. Строевой-Поллиной “Декабрист”. Книга имеет подзаголовок “Исторический роман из эпохи первой половины николаевских времен”. Это одно из ранних художественных произведений, посвященных декабристам, точнее, одному декабристу.

Основной персонаж романа Илья Журин. Прототипом его явился декабрист Иван Жуков. Писательница использовала некоторые, преимущественно внешнесобытийные, моменты подлинной биографии декабриста, включая его северную ссылку. Одна из глав романа называется “В мирном Архангельске”. [144]

Если смотреть, как говорится, в корень, опустив аксессуары, должно признать, что первый роман о декабристах суть ничто иное, как жалкая и аляповатая пародия на революционную Россию. Он написан с крайне монархических позиций и в назидание всем, кто вздумает встать на путь декабристов, которые оскорбительно именуются “мракобеснующимися”. [145]

Трудно сказать, чего больше в произведении — лицемерия или откровенной лжи. Известный враль Иван Александрович Хлестаков вполне мог бы позавидовать романисту.

Тайное революционное общество, ставившее перед собой благородные цели, называется “бандой”, [146] в которую подпоручик Илья Журин был втянут “науськиванием вожаков партии”. [147] Оказавшийся, по воле сочинителя, в Архангельске рядовым солдатом, Журин не переставал ругать своих “завлекателей-обманщиков”, [148] а заодно и самого себя за то, что “влез в шайку”. Набор определений этого чистейшей воды блефа явно позаимствован из монархического жаргона. Но это еще полбеды, так сказать, цветочки банального сюжета. Хамские ягодки впереди.

На “погибельном Кавказе” ссыльный храбро сражается с горцами “за веру, царя и отечество”. Самодержец “великодушно” прощает ему “грехи молодости”, возвращает офицерский чин, права дворянства, награждает крестами, золотым оружием. Во сне такого не мог увидеть декабрист!

Под занавес Строева-Поллина устроила Журину встречу с царем, во время которой собеседники обменялись такими фразами:

— Все тебя хвалят, охотно верю в твои верноподданнические чувства.

— У меня иных никогда и не было, ваше величество! — твердо ответил Илья Журин. [149]