Чтение онлайн

Что я мог ответить? Мне о существовании Бабы-яги стало только недавно известно, а о том, что из себя представляет место ссылки волшебных преступников, я и вовсе не имел никакого понятия.

– Ведь ты прикинь, с кем приходится жить?! – взорвалась вдруг старуха. – Варколаки, каркуны, куздельники.

– А Кощей? – заинтересовался я.

– И Костлявый рядышком. Через лесочек. И подпевала его тож там – Соловей-разбойник. А вот Горыныча, я слыхала, лет уж двенадцать как отпустили.

– За примерное поведение?

– Не! По амнистии. В честь восемьсотпятидесятилетия Москвы!

– А вас что же держат?

– Дык, бегаю! А как мне, мил-человек, скажи, не бегать? Лес злой, холодный, – продолжала жаловаться Арина Родионовна. – Зверья почти нет, а те, что есть, не то что сказку сказать или там песенку спеть, говорить – и то не умеют. Да и с чего бы?! Волшебства там, ну разве что при случае зуб заговорить, а о том, чтобы зелье какое приготовить или ступу в небо поднять, и думать нечего.

– Ну видимо, поэтому вас там и собрали, чтобы вы злое волшебство не творили? – предположил я и тут же пожалел о сказанном. Старуха так оскорбилась, что перешла на некую сказочно-блатную феню, и утихомирить ее не было никакой возможности.

– Ты вот что, начальник! Ты мне мокрую ворожбу не шей! Я тебе не Карга и не Шишига какая-нибудь! На порчах не поймана, в душегубстве не замечена. Это Горыныч, понимаешь, змей трехконфорочный, да Кощей Бесстыжий – по всем статьям уголовники, а я – политическая!

– В каком смысле? – опешил я от такого откровения, представив, как некий прокурор, специализирующийся по уголовно-магическому праву, предъявляет обвинение Соловью в разбое, Змею Горынычу в многочисленных поджогах, Идолищу поганому в геноциде мирного населения. Но вообразить Бабу-ягу убежденным идейным противником, бомбисткой в ступе или революционеркой, поднимающей народные массы при помощи приворотного зелья, было невозможно даже обладателю сверхбуйной фантазии!

– За болтовню повязали, – грустно призналась бабка и так же внезапно успокоилась, как перед этим разнервничалась. – А с другой стороны, ну откуда мне было знать, что Сашенька таким способным окажется?

– А поподробнее можно, – вкрадчиво попросил я, предчувствуя сенсацию.

– Да чего уж там, – не заставила долго упрашивать себя старуха. – Все одно, если захочешь, в архивах найдешь. Так лучше от меня услышать, чтобы без искажения. Дело было так…

И Баба-яга рассказала, как в середине восемнадцатого века начала бедствовать. Православие к тому времени окончательно вытеснило на Руси все языческие верования. Ведьм, правда, больше не жгли, но камнями нет-нет да и забрасывали. Можно было, конечно, забиться куда подальше в глушь таежную, тьмутаракань несусветную, но бабка, даже несмотря на преклонный возраст – ей тогда что-то около девятисот лет минуло, – на свою беду была человеком общительным. Потому и решила не в леса уходить, как многие в ту пору поступили, а, наоборот, к людям прибиться. Однако ни графского, ни какого другого дворянского звания присваивать себе не стала. «Простовата была! – объяснила старуха. – Не то что царевна эта – Василиска которая!» Поэтому осесть в высшем обществе не могла, а среди других сословий надо было чем-то на жизнь зарабатывать. «В лекари тогда женщин не допускали! – рассказывала бабка. – Да и как бы я объяснила, чем хвори лечу, ежели надобно порошками и пилюлями, а я людей на ноги ставлю травами да наговорами!» Черной крестьянкой тоже становиться не хотелось. Не то чтобы Баба-яга тяжелой работы боялась. Да только ведь долго ли односельчанам заметить, что на ее огороде любой овощ в два раза больше, чем у соседей вымахивает, а если на поле выйдет, колосья ей сами под серп ложатся? «Сила, парень, как ее ни прячь, все одно проявится!» – назидательно произнесла старуха, и у меня не было оснований ей не верить. Долго ли, коротко, но Баба-яга все-таки смогла придумать себе занятие. Стала она нянькой при юных барчуках устраиваться. Дело это было при ее способностях нехитрое. Прослышит, что у хозяев какой-то усадьбы младенец родился – и сразу туда. Как уж она в барский дом входила и своей представлялась, не знаю, не спрашивал. Но думаю, при талантах, которыми обладала, глаза отвести и к себе расположить было плевым делом. Опять же это сегодня, чтобы нянькой стать, требуются справки и рекомендации. А три века назад на эту работу попадали свои же крепостные женщины, которым, с одной стороны, конечно, не платили, но с другой – с них и рекомендаций не спрашивали. Так Баба-яга при барских детишках и пристраивалась. Обитала в господском доме, ела хоть и с прислугой, но частенько с барского стола. А уж как питомцы ее любили, так это и вовсе не описать. Никто и никогда детям ни таких забав не придумывал, ни сказок не рассказывал, ни чудес не показывал. Так что если и были в жизни Бабы-яги в те годы огорчения, то только когда приходилось расставаться с подросшими воспитанниками. Те ее, правда, тоже отпускать не хотели. Сильно привязывались к старухе. Поэтому и норовили либо при усадьбе оставить, либо в город забрать. Но старуха уже и сама привыкла к тому, что рядом всегда есть маленькие детишки. Поэтому, после того как воспитанники вырастали, долго в семье не засиживалась. Либо зимой за хворостом уходила, а потом все думали, что ее в лесу волки задрали. Либо, стирая на речке, с мостков падала, да больше якобы и не всплывала. А на самом деле выбиралась из воды где-нибудь подальше, находила нового ребенка и под вымышленным именем появлялась у новых хозяев, которые свято верили, что Баба-яга – их давняя собственность. Так и переходила от одного благородного семейства к другому. Продолжалось это почти до конца восемнадцатого века, до тех пор, пока, взяв себе имя Арина Родионовна, Баба-яга не пришла в усадьбу помещика Пушкина, где только что родился долгожданный сын Сашенька.

Я слушал, открыв рот, и не мог сдержать восторга и восхищения. Вот здесь, прямо передо мной, совсем как живая, а точнее, на самом деле живая, сидела легендарная няня, воспетая великим стихотворцем, классиком русской литературы, гением мировой поэзии Александром Сергеевичем Пушкиным. Конечно, это было глупо. Баба-яга и сама по себе была существом уникальным и потрясающим, но все-таки, как ни крути, мифическим. А вот Арина Родионовна считалась исторической личностью, что давало мне столь необходимую привязку к привычной и знакомой реальности.

– А Пушкин, какой он был? – спросил я и сам устыдился обывательской наивности своего вопроса. Но Баба-яга даже не улыбнулась. Похоже, она действительно была очень доброй и чуткой женщиной.

– Сашенька-то? Да что ж, хорошим был мальчиком. Детки, они все хорошие. Вот когда вырастают…

– Но к Александру Сергеевичу это ведь не относится?

– А что ж он, не человек? – горько усмехнулась старуха. – Подвел меня. Шибко подвел.

– Как? Не может быть! – не поверил я.

– Еще как может, – ответила бабка. – Из-за него в острог и угодила, а после на поселение. Сама, конечно, виновата…

– Да в чем же?! – воскликнул я, теряя последние остатки терпения.

– Слишком много сказок рассказывала! Детям же только сказку расскажи, они и угомонятся, и дурью не будут маяться, и кашку есть согласятся, и в кровать лягут. Можно, конечно, и волшебством надавить, только не полезно это. Человек – существо свободолюбивое, каким способом его воли ни лишай, все на характере да на голове сказывается.

– Ну и что же из того, что вы ему сказки рассказывали? Кто за это в острог сажает?!

– Кому надо, те и сажают! – огрызнулась Баба-яга. – Ты что ж, не понял до сих пор? Я ведь ему не выдумки, я ему правду про волшебный мир доверила. А ее в секрете держать надо. Но ведь как рассудила: сейчас расскажу – он послушает, а подрастет – так и забудет. Уже сколько раз так бывало.

– А он не забыл… – задумчиво проговорил я, наконец-то начиная понимать, чем провинился перед Бабой-ягой Александр Сергеевич.

– Мало, что не забыл. Он еще и литератором оказался! Уж не помню, какую из моих историй первой в стихи превратил. Да мне, по правде говоря, тогда это не таким уж важным показалось. Мало ли кто в отрочестве стишатами балуется! Даже приятно было – запали в душу нянькины рассказки. А он еще одну прописал. И еще. И еще. А потом их издавать начали. Тут я и всполошилась. Дождалась, пока Сашенька в Михайловское приедет, и в ноги ему кинулась. Как только ни умоляла, чтобы не рассказывал он больше баек, которые от меня услышал. Знала, что добром это не кончится.

– И что он? Послушался?

– Если бы! Сначала все утешал. Просил не беспокоиться. Обещал, что и меня в стихах помянет, будто мне того надо было.

– А потом?

– Осерчал! Даже старой дурой назвал. И еще бранил по-всякому. Потом извинился, конечно, да только сказок моих не бросил. Да и поздно уже было.

– Почему?

– Дык, пришли за мной и на суд вызвали!

– Так вас еще и судили?

– А то! Все как положено – в полнолуние на Лысой горе двенадцать присяжных собрали, адвоката предоставили, ну и впаяли по полной – «за разглашение»…

– С ума сойти! – покачал я головой, словно пытаясь утрясти в ней обрушившиеся на меня факты.

– И не говори! – согласилась Баба-яга, она же Арина Родионовна. – За чистую правду огребла сто лет строгого, да еще полторы сотни на поселении… И все без права переписки! … И пересказки!

– Простите, – робко задал я внезапно осенивший меня вопрос. – А то, что Александра Сергеевича таким молодым убили… Это… тоже для сохранения секретности?!

– Нет! – строго сказала старуха. – Не посмели бы! Как-никак мой воспитанник.

Глаза Яги полыхнули таким страшным темным огнем, что я невольно отшатнулся. А потом подумал, что она, должно быть, права. Если даже меня, знакомого с ней без году неделю, пугает ее вид, то тот, кто знает ее истинные способности, и подавно не рискнул бы связываться с этой древней, могучей старухой.

– Да ты не сомневайся, – по-своему истолковала мою задумчивость Арина Родионовна. – По Сашеньке с самого начала было видно, что его ждет.

– Неужели?

– Конечно!

– А про меня что-нибудь сказать можете? – спросил я и невольно закусил губу, ожидая предсказания своей судьбы.