Чтение онлайн

Дверь открылась.

Медсестра Билдирджина! В накрахмаленной белой форме и шапочке. Без подноса. В руках — тетрадь и диаграмма. Она обошла комнату, читая показания приборов, — или что там еще было на наружной стороне посудины. Раз или два она взглянула на мое лицо. И все это с ужасно лукавым видом!

Я решил заговорить, не заботясь о последствиях. Может, мне удастся вытянуть из нее какую-нибудь информацию.

— Где же моя еда?

— О, есть вам нельзя. Вы подсоединены к контейнерам в этой штуке.

— Дайте мне зеркало.

— Извиняюсь, не позволено. Это может плохо отразиться на настроении пациентов.

— Что вы двое сделали со мной? — Я заскрежетал зубами.

Она изобразила на лице притворное недоумение. Я знал, что она не ответит, и переменил тему разговора:

— Я от одного плавания здесь сойду с ума.

— О, по-моему, Султан-бей, вы уже давным-давно того. — Она мерзко и язвительно засмеялась над собственной шуткой.

Я не смеялся.

— Но я, — предупредила она, — не потерплю жалоб относительно нашего обхождения с пациентами.

Она вышла. Вернулась минуты через три с радиоприемником на ремне и повесила его на стену, где-то сзади, у меня над головой. Надела себе наушники. Повертела ручку настройки, и я услышал из-под своих повязок радиостанцию Стамбула с жаркой поп-музыкой.

Она надела наушники мне на голову, прибавила звук и ушла.

Мне безразличны коммерческие рекламы жвачки и корма для верблюдов. Но в Турции в эти времена все, кажется, слушали крутую попсу. Я не мог снять наушники или переключиться на другую станцию.

Пока медленно тянулось время, я понял, что поп-группа «Козлиные чучела», должно быть, пользуется особым успехом, так как их записи передавали чаще всего. И по меньшей мере ежечасно — их новейший хит. В сопровождении флейт, барабанов, рычания и рева он звучал так:

Ты — чудище мое,

С ума меня ты сводишь,

Когда играешь ты, как бог,

Как только ты один.

Верблюжка я твоя.

Но почему же мама

Зовет тебя сегодня к нам,

Купив вчера стрихнин?

Сперва я это слушал как-то отрешенно. Потом начал сознавать, что они, наверное, играют это для меня по чьей-то заявке. Это довольно хорошо вписывалось в придуманную мною схему, если разобраться. Я даже придумал нечто вроде испытания личности одновременно с радиообработкой. Каждый раз, когда передавали новости и сообщали о межарабских разборках, я заполнял этот интервал, прощупывая собственные реакции на слово «стрихнин».

Поскольку только клетки и тело определяют личность, то, заметив какую-либо перемену в моей собственной реакции на слово «стрихнин», я бы мог точно установить, что со мной сотворили на уровне физиологии. Не получилось.

К счастью, по ночам эта радиостанция исчезала из эфира на несколько часов, и мне удавалось немного поспать.

Раза три в день кто-то заходил и снимал показания приборов. Но, поскольку я лежал в наушниках, считалось, что мне не слышно то, что говорили вокруг, и никто не утруждал себя ответами на мои вопросы.

В течение следующих восьми дней единственной замеченной мной переменой явился снежный буран, выбеливший дерево за окном. Однако от ветра ветви мало-помалу утратили свою белизну.

Я начинал подозревать, что всю оставшуюся жизнь я буду лежать здесь, без ощущений, оторванный от всего мира, за исключением жаркой попсы и верблюжьего корма, тогда как где-то в другом мире арабы стреляли в арабов, а мамаши покупали стрихнин.

Но однажды утром, когда я уже почти свыкся с этим положением вещей, жизнь моя в «модели Занко, номер 16, высокоскоростной» пришла к неожиданному и ужасному концу.

Судя по солнцу в окне, было около одиннадцати часов утра. Вошел Прахд.

Его сопровождали два санитара с тележкой, полной инструментов, газовыми баллонами и масками.

Сквозь «ты — чудище мое» до слуха моего донесся лязг металла. Я взглянул на это вторжение с внезапно обуявшим меня страхом.

Прахд снял с меня наушники.

— Я пришел отсоединить вас, — сказал он.

Он поднял правую руку.

Санитар вложил в нее маску для анестезии.

— Но… — заговорил я.

Тут же на моем лице оказалась маска, и я отключился.

Я пришел в себя, как мне показалось, не более чем через две секунды.

Я лежал в постели. В другой комнате. Под простыней. Под простыней, и сверху — стяжные ремни. Я не мог двинуть ни рукой, ни ногой, не мог приподнять туловище.

Со мной сотворили что-то еще! В этом я был уверен. Да нет же, тут же пришла успокоительная мысль, за две лишь секунды ничего серьезного случиться не могло.

Я повернул голову к окну. Жиденький свет от низко стоявшего солнца. Должно быть, уже давно перевалило за полдень. Не две, стало быть, прошло секунды. Тогда было одиннадцать утра, а теперь часа три пополудни. Уйма времени, чтобы провернуть еще какую-нибудь пакость!

Я почувствовал, что в состоянии сгибать что-то на кончиках обеих рук. Мне удалось поднести к глазам кисть одной из них. О, благодарение богам! Не плавники это были — пальцы! Я мог шевелить и управлять ими. И это были не подделки. Это были мои собственные пальцы.

Где-то в нижней части кровати я почувствовал на лодыжках холщовые стяжки. Я пошевелил той оконечностью тела. Простыня слегка приподнялась. Вытянув шею, я увидел пальцы ног и подвигал ими. О, спасибо богам, это были не копыта! Это были мои пальцы! Я взглянул на другую ногу. Пальцы на обеих ступнях! О, благодарение богам!

В дверях — звон посуды.

Вошла медсестра Билдирджина, катя тележку с едой. Выглядела она накрахмаленной и свеженькой. Лицо — сплошная улыбка. Было ли в этой улыбке что-то лукавое?

— Как насчет небольшого завтрака? — спросила она.

Завтрак! О мои боги, надо мной поработали еще часов двадцать! Я с беспокойством взглянул на еду: уж не козлиный ли у меня теперь желудок, не сено ли там на тележке? Нет, только пара вареных яиц и немного кофе. Однако это не рассеяло моих страхов. Я знал: что-то такое они все-таки сотворили.