Чтение онлайн

Но в свое время Радек совершил крупный просчет: он примкнул к Троцкому в его конфронтации против Сталина. И, будучи мастером острого, меткого слова, каламбура, язвительной шутки, Радек направил стрелы своего остроумия против Сталина. Его остроты ходили из уст в уста. Например, такой анекдот: Сталин спрашивает у Радека: «Как мне избавиться от клопов?» Радек отвечает: «А вы организуйте из них колхоз — они сами разбегутся». Или: «Со Сталиным трудно спорить — я ему цитату, а он мне — „ссылку“». Генерального секретаря партии он именовал не иначе, как Усач, Тифлис, Кобочка. Досталось и Ворошилову, который на каком-то собрании назвал Радека прихвостнем Троцкого. Радек ответил эпиграммой:

Но скоро Карл Бернгардович почуял, что в борьбе побеждает Сталин, и мгновенно перестроился. На одном из заседаний редколлегии «Известий» Радек в своем выступлении уже уважительно именует Сталина руководителем партии. Это еще не Вождь и Учитель, но уже близко. А вышедшая к пятидесятилетию Сталина книга Радека полна пылких славословий, как, например, «Великий Архитектор социализма» и других не менее красочных. Тем не менее у него уже нет прежнего размаха деятельности и ему приходится довольствоваться скромным положением члена редколлегии и политического обозревателя газеты «Известия».

Веселый циник и острослов, автор каламбуров и анекдотов, в том числе и тех, которых он не сочинял, Радек был широко популярен.

Возможно, что и Сталина забавляли шутки и остроты Радека, но не в характере Хозяина было забывать и прощать колкости по своему адресу. В этом отношении «запоминающее устройство» в его мозгу работало безукоризненно, и, когда начались репрессии тридцатых годов, Радеку припомнилась его близость к Троцкому.

Арест. Тюрьма. Следствие. И открытый показательный процесс, на котором Радек является одной из центральных фигур, одновременно обвиняемым и свидетелем обвинения, его показания «топят» остальных обвиняемых.

Радек остается Радеком и на скамье подсудимых. Присутствовавшие на процессе иностранные корреспонденты приводят в своих сообщениях описание Радеком подробностей допросов, которым он подвергался во время следствия.

— Вопреки всяким россказням, не следователь меня пытал на допросах, а я пытал следователя. И я его совершенно замучил своими объяснениями и рассуждениями, пока не согласился признать свою контрреволюционную, изменническую деятельность, свои преступления перед партией и народом.

Можно предположить, что такая способность сохранять чувство юмора, способность шутить в столь нешуточной ситуации могли понравиться даже отнюдь не мягкосердечному Хозяину. И не исключено, что именно поэтому Радек избежал смертного приговора, но отнюдь, как показало будущее, не спас свою жизнь.

Лион Фейхтвангер, присутствовавший на этом процессе, описал его в своей книге «Москва 1937». При оглашении приговора перечислялись фамилии подсудимых с прибавлением роковых слов: «Приговорить к расстрелу… Приговорить к расстрелу… К расстрелу… расстрелу». И вдруг прозвучало: «Радека Карла Бернгардовича — к десяти годам тюремного заключения…»

По свидетельству Фейхтвангера, Радек пожал плечами и, оглянувшись на соседей по скамье подсудимых, «удивленно» развел руками. Этим он как бы говорил: «Странно. Сам не понимаю, в чем дело…»

Мария Остен, сопровождавшая Фейхтвангера в качестве переводчицы, рассказывала, что, когда осужденных выводили из зала, Радек обернулся к публике и, увидев Фейхтвангера, помахал ему рукой, что было одновременно и приветственным и прощальным жестом. То было, как она выразилась по-немецки, «винке-винке», что соответствует примерно русскому «пока-пока».

В действительности «винке-винке» не произошло. Радек был уничтожен. А в советской историографии он стал одним из главных «врагов народа». Как мы уже знаем, Радек якобы сыграл в судьбе Кольцова роковую роль — он был, согласно разрабатываемой следователями «легенде», человеком, который привлек Кольцова к шпионской работе. Ну, что ж, если встать на точку зрения следствия, в этом была своя «логика». «Дело», которое «шилось» Кольцову, являлось как бы продолжением последнего крупного политического процесса, состоявшегося в Москве. А связка Радек — Кольцов перебрасывала мостик от предыдущих нашумевших политических процессов. «Дело» Кольцова могло стать первым успехом нового комиссара НКВД, недавно назначенного, вместо разоблаченного «врага народа» Ежова, — Лаврентия Берии. Самое интересное, что, как мы узнаем позже, «по показаниям Радека Кольцов не проходил». Но для следователей это было несущественно. Радек был уже мертв и ничего опровергнуть не мог, а был бы жив, его заставили бы все подтвердить. Но, естественно, одного Кольцова для процесса было недостаточно. Нужна группа людей и обязательно известных.

Первая группа, на которую выбивали показания у Кольцова, — это сотрудники ЖУРГАЗа, но, видимо, они не устроили высокое начальство, поскольку среди них не было подходящих весомых кандидатур. И как видно из «Дела», к ЖУРГАЗу следствие больше не возвращалось. Зато в отношении работников «Правды», большинство из них были члены редакционной коллегии газеты, следствие проявило явный интерес. По поводу их Кольцова заставляли давать показания несколько раз, поскольку они явно, по мнению следствия, годились для скамьи подсудимых на предполагаемом процессе, но… в качестве рядовых его участников. Нужны фигуры более известные. А где их можно найти? Ну, конечно, среди творческой интеллигенции. Поэтому чуть ли не резидентом французской разведки «назначается» Илья Эренбург. Алексей Толстой становится агентом той же французской разведки, причем со стажем. В качестве членов шпионской организации намечается ряд известных писателей, деятелей культуры, ученых:

Семен Кирсанов, Валентин Катаев, Владимир Лидин, Ефим Зозуля, Роман Кармен, Борис Пастернак, Исаак Бабель, Всеволод Мейерхольд, Отто Шмидт. Особенно перспективен, с точки зрения следствия, Илья Эренбург — он практически живет во Франции, значит, кругом одни иностранцы, а, как известно, почти все они шпионы. А главное, Эренбург дружил с Николаем Бухариным — разоблаченным «врагом народа» (они учились в одном классе в гимназии). Вот еще один мостик: Эренбург — Бухарин. Нельзя не отметить очередную нелепость. Мы читаем в показаниях Кольцова, что: «Я передавал информацию о… Немировиче-Данченко, А. Толстом, В. Мейерхольде». (Какие разведывательные организации могла интересовать информация о театральных режиссерах?) Далее из «показаний» Кольцова мы узнаем, что А. Толстой — шпион, а В. Мейерхольд — информатор французского «шпиона» Вожеля. То есть получается, что французская разведка требовала информацию от Кольцова на своих же агентов. Трудно придумать большую нелепость, но это характерно для умственного уровня следователей, которые, впрочем, поставленную перед ними свыше задачу твердо знали.

Большинство из перечисленных выше писателей и деятелей культуры были ранее подвергнуты в советской прессе жесточайшей критике, конечно организованной по указанию, полученному с самого «верха». Не избежал проработки и Эренбург в пасквиле, за подписью некого Лежнева, появившемся на страницах «Комсомольской правды». Критике он подвергся и в статье за подписью того же автора в главной газете страны — «Правде». Эренбург обратился за помощью к Кольцову.

4 июля 1936 г.

Дорогой Михаил Ефимович, я посылаю Вам письмо в редакцию и прошу Вас сделать все от Вас зависящее, чтобы оно было напечатано в «Правде». Отрывок из статьи Лежнева, касающийся меня, вчера был напечатан в «П.Н. [11] », а сегодня попал уже в правую французскую газету. Надо сказать, что за последнее время я подвергаюсь травле французской антисоветской печати. Почти в каждом номере «Грингуара», «Кандида» и пр. газет имеется что-либо обо мне. Надо ли Вам объяснять, с каким удовольствием эти газеты подхватили и подхватят слова Лежнева? Дело не в содержании, но в тоне. Здесь иные понятья, и такой тон здесь применяется только к политическим врагам. На левые писательские круги это производит впечатление дезавуации. Я не могу понять полезности таких тыловых атак. Я апеллирую на этот раз не к Вашему ко мне благорасположению, но к Вашему знанию заграничных условий. Моя роль в «Ассоциации» такова, что подобные выпады отражаются на общем деле. Я не раз предлагал освободить меня от моей «нагрузки». Предлагаю это и теперь. Но поскольку это не сделано или еще не сделано, я считаю необходимым соблюдать по отношению ко мне некоторые формы литературного приличья. Напечатание моего письма в «Правде» может хоть несколько смягчить впечатление от статьи Лежнева.