Чтение онлайн

– - Ну, да, -- мрачно пробормотал Никита Петрович, повернув голову в сторону станции. – Этот проклятый граф и после смерти создает проблемы. Филиппов, Савицкий, слышали? Адвокату Коцебу оказывать всемерную поддержку. Филиппов, чего застыл, как статуя? Мчи в Вишенки – и тут же обратно. Ты мне нужен здесь!

Не успел Евгений глазом моргнуть, как Филиппов уже сидел за рулем, а Харламов с ротмистром Савицким рысью неслись к домику смотрителя.

Глава шестая,

где расследование набирает обороты

– - Вот это называется повезло, -- с удовлетворением констатировал адвокат, едва автомобиль скрылся из виду. – Я, конечно, надеялся, что вырву себе это расследование, но что никто не будет мне мешать – тут уже чистая удача.

Красилов неожиданно ощутил, как на него накатывает бешеная ярость, смывающая разум, словно огромная волна – детские куличики на песке.

– - Ты бессердечный человек! – закричал он, срывая зачем-то шапку и широким жестом швырнув ее на землю. – Умер великий писатель... не просто писатель – совесть русской нации. А ты радуешься его смерти. Зачем ты вообще сюда приехал? Ты вечно над ним смеялся! Толстой – ходульный моралист, ханжа, он смешон в крестьянских лаптях. Чем пахать, написал бы лучше еще роман. Вот ты и сидел бы в своем Санкт-Петербурге со Столыпиными, Харламовыми и прочей чиновной швалью, а не являлся сюда, где собрались люди, для которых Лев Николаевич – это... это...

Не найдя нужных слов, Евгений, отвернувшись, зарыдал. Гнев его прошел, осталась беспредельная тоска – и пустота, словно из глубины души украли что-то самое важное.

– - Извини, -- раздался изумленный голос друга, и крепкая рука сперва осторожно похлопала по плечу, а затем водрузила на замерзшую голову шапку.

– - Это ты извини, -- пытаясь успокоиться, выдавил Евгений. – Не знаю, что я вдруг на тебя набросился? В конце концов, ты не обязан любить Толстого.

– - Потому что ты огорчился, а больше наброситься было не на кого,-- сочувственно ответил Коцебу. – Но все-таки давай объяснимся. Ты что, думаешь, я не люблю Толстого и не огорчен его смертью? Человек, чьи книги подарили мне столько счастья... нет, не то... настолько расширили мои представления о людях... опять не то... дали мне возможность, помимо собственной жизни, прожить еще несколько почти столь же настоящих. Вот, это ближе всего к истине. Как я могу не испытывать благодарности к писателю, который сделал для меня так много?

– - Но почему ты вечно над ним подсмеиваешься?

– - Да тоже, пожалуй, от огорчения. Неповторимый гений, умеющий создавать миры, вместо этого формулирует наивную мораль или пашет, заменяя рядового крестьянина. Мне больно при мысли о ненаписанных им великих романах.

Евгению стало стыдно.

– - Это я во всем виноват! – горячо известил он.

– - Не вылечил Льва Николаевича горячим восторженным словом? – хмыкнул Коцебу. – Увы, от старости лекарства нет.

– - Ты приехал к нам с Катей в гости, -- не слушая, продолжил Красилов. – И тут, как нарочно, известие об уходе Льва Николаевича из Ясной Поляны и о его болезни. Да, я места себе не находил, но я обязан был исполнить долг гостеприимства, а не тащить тебя в Астапово, где наверняка ждали неприятности. И неприятности случились – убили женщину.

Он ткнул рукой туда, где только что стоял автомобиль, не без удивления обнаружив, что того и след простыл, и догадаться, что совсем недавно здесь совершилось преступление, было совершенно невозможно.

Александр, махнув рукой, рассмеялся.

– - Восхищаюсь филологами! У них столь парадоксальная логика... я бы так не смог. Мы, адвокаты, мыслим примитивно. Прежде всего, я был в Москве по делу, а встреча с тобой и Катей – приятное дополнение. Так что вы не обязаны были со мной носиться. Далее, именно я, увидев твое состояние, предложил поехать в Астапово. Поверь, не будь у меня самого подобного желания, я бы этого не сделал. Кстати, жена у тебя – ангел. Не каждая отпустила бы мужа без слова упрека.

Евгений, женившийся совсем недавно и обожавший свою Катю, невольно расплылся в улыбке.

– - И, наконец, главное, -- продолжил собеседник.
– - Ты, надеюсь, не считаешь, что Саломею Гольдберг убили специально, дабы окончательно испортить тебе настроение? Она погибла бы в любом случае. Но благодаря моему присутствию в Астапове есть шанс, что последствия несчастья будут минимальны. Если, конечно, я сумею-таки заняться расследованием, а не буду до вечера утешать страдающего друга.

Усовестившись, Красилов кивнул.

– - Не надо утешать, со мною все в порядке. Только о каких последствиях речь? Нет, я понимаю: семье хочется, чтобы убийцу обнаружили побыстрее, и ты с твоим умом и опытом для них незаменим...

– - Для семьи как раз заменим, -- возразил Коцебу. – При таких деньгах им несложно нанять лучших сыщиков. Я о другом. Харламов не зря боялся, что мы продадим историю газетчикам. Они уже извлекли из близких Льва Николаевича все, что можно, и не знают, чем дальше развлекать читателей. Уж прости за цинизм, но удачно, что смерть Льва Николаевича произошла именно в данный момент. Продлись агония еще сутки (поверь, больше ему было не протянуть), кто-нибудь от скуки мог обратить внимание на Саломею и даже выяснить, что ее убили. Однако как раз сейчас внимание отвлечено. Газеты в любом случае устроят вокруг Толстого вакханалию. А теперь представь: одновременно с его смертью в двух шагах кто-то убивает известную богемную красавицу. Ни один бульварный роман не сравнится с тем, что напридумывают журналисты. Лев Николаевич, мечтавший тихо уйти от суеты, подобного некролога не заслужил.

Евгений задумался.

– - Но Харламов графа не уважает, но почему-то тоже призывает к скрытности.

– - В данном случае наши с ним интересы совпадают. Мы оба это понимаем и, несмотря на разногласия, готовы сотрудничать. Цель правительства -- чтобы смерть Толстого вызвала как можно меньше шума. Если начнутся беспорядки, их тут же подавят силой – не зря во всех окрестных деревнях наготове вооруженные посты. Я не хочу кровопролития – но и Харламову оно невыгодно. А есть те, которые ищут повода для провокации. Ситуация в шатком равновесии, что угодно может его нарушить. А Саломея Гольдберг, увы, – еврейка.

– - Еврейский вопрос, -- запоздало сообразил Красилов. – Всегда удивляюсь, когда придают значение национальности. Еврей, русский, папуас – разве в этом дело? Совсем недавно какой-то старик убеждал: в болезни Толстого виноваты врачи-жиды, не подпускающие к одру священников.

– - Да, я слышал эту версию, -- кивнул Коцебу. – А сейчас в России любые проблемы с евреями совершенно некстати. Решается вопрос отмены закона о черте постоянной еврейской оседлости – или хотя бы его смягчения.

– - Ты серьезно? – обрадовался Евгений. – Мне так стыдно перед студентами за ограничение в университете числа евреев.

Лицо Коцебу стало жестким, губы скривились, однако голос оставался отстраненным и ровным.

– - Тип, сфабриковавший Протоколы Сионских мудрецов, хорошо поработал. Хотя Столыпин исследовал документ и выяснил, что это подделка, общественное мнение все равно убеждено: вот оно, доказательство, что евреи мечтают о мировом господстве. Стоит случиться громкому преступлению в еврейской среде, и начнутся обсуждения: конечно, этих жутких жидов нельзя пускать в столицы. Не сомневаюсь, черносотенцы ухватятся за любую возможность. Я не хочу, чтобы этой возможностью стала для них смерть Саломеи Гольдберг. Так же, как не хочу, чтобы эта смерть вызвала волну репрессий против безобидных кружков, любящих поболтать о политике и искусстве.

– - Кружки-то тут при чем? – удивился Евгений.

– - А вот при чем, -- ответил собеседник, вытаскивая из кармана что-то маленькое, завернутое в носовой платок и плохо различимое в темноте.

Жадно вглядевшись, Красилов понял, что это три потрепанных колоска. Именно они – или их братья-близнецы – лежали на теле убитой.

– - Я их сразу заметил, – гордый не свойственной себе наблюдательностью, отчитался Евгений. – Отвратительно! Мало было зарезать – еще решили поглумиться! Зачем? И откуда их взяли?