Дело полковника Петрова
Шрифт:
Норт по телефону сообщил мне следующее:
– Ваше заявление об отказе от сотрудничества принято на ваших условиях, то есть вы продолжаете работу до отъезда известного вам лица, а тем временем встречаетесь с моим другом (Ричардсом) для обсуждения сложившейся ситуации.
Норт хотел сказать, что мне следует действовать обычным порядком, и если в беседе с Ричардсом разногласия удастся уладить, тогда мое заявлении будет считаться утратившим силу. Моя игра оказалась успешной, и я вздохнул с облегчением. Я позвонил Малленсу, попросил его забыть о нашем с ним разговоре и сразу же снова переключил все свое внимание на Петрова.
Петров все ещё маялся со своим глазом, и когда он прибыл в Сидней 19 мая, я восстановил наши отношения с ним на том же уровне, на котором они были прерваны, с ощущением, что за время перерыва ничего не изменилось.
Мы отправились на прием к доктору Бекету, который, осмотрев Петрова, заявил, что у него воспаление сетчатки и зрительного нерва. Бекет порекомендовал Петрову лечь в больницу и сказал, что до выздоровления следует отказаться от мысли о возвращении в Советский Союз. Он вручил Петрову письмо к доктору Лоджу из Канберры с просьбой устроить его в больницу.
Я внимательно наблюдал за поведением Петрова во время его медицинской консультации и слышал все его ответы на вопросы доктора Бекета. Любая подробность могла объяснить мне мотивы его поведения.
У меня сложилось впечатление, что в голосе Петрова явно слышались нотки удовлетворения при словах Бекета о том, что в настоящее время ему следует выбросить из головы мысль о поездке домой.
– Значит вы считаете, что мне сейчас не следует ехать, не так ли? спросил он. Складывалось впечатление, что он хотел вновь услышать четко сформулированное мнение врача, чтобы ощутить чувство уверенности.
Чем больше я анализировал настроение Петрова и его поведение, тем более приходил к убеждению, что он намеренно использует свои жалобы на недомогание для того, чтобы избежать возвращения в Советский Союз. Согласно моей оценке ситуации у Петрова на руках была история его болезни и он, зная, что в результате её на сетчатке остаются постоянные шрамы, теперь сознательно использовал это в своих целях.
Эти выводы в значительной мере определили характер моих дальнейших действий. Оценив все за и против, я поговорил с Нортом и высказал ему мое мнение, что в такой обстановке имеется пятидесятипроцентная вероятность перехода Петрова на Запад, при условии оказании на него соответствующего влияния и предоставления ему достаточных гарантий. Я также сказал, что Службе безопасности следует определиться, целесообразно ли вести дело к такому исходу.
– Такие дела не решаются экспромтом, - предупредил я его.
– Необходимо принять во внимание ряд весьма важных факторов. Не исключено, например, что в долгосрочной перспективе переход Петрова на Запад может привести к негативным последствиям.
Я подчеркнул, что сразу же после ухода Петрова выяснится моя истинная роль в этом деле и, в итоге, моя ценность, как агента, упадет до нуля. С другой стороны, если мы позволим Петрову возвратиться в Москву, тогда меня передадут на связь замене Петрова, причем со значительным оперативным заделом, что создаст условия для укрепления доверия ко мне со стороны сотрудников посольства.
Я обратил внимание на необходимость взвесить негативные последствия перехода на Запад такого человека как Петров. По моему мнению, с чисто разведывательной точки зрения не имело большого значения перейдет он или нет, так как я очень глубоко вовлечен в его оперативную деятельность и осведомлен о ней.
Я часто думал, что если смотреть на вещи с этой точки зрения, то было бы лучше, чтобы Петров не уходил на Запад. Если он не уйдет, тогда мы сохраним возможность продолжения оперативной игры с противником, и в случае какой-нибудь кризисной ситуации у меня будет возможность парализовать деятельность всей советской шпионской сети в Австралии.
Впоследствии, уже после перехода Петрова на Запад я обнаружил признаки того, что существовал план на случай кризисной ситуации, влекущей за собой выезд советского посольства из Австралии, который предусматривал передачу мне полномочий главы советской шпионской сети в Австралии. По терминологии советской разведки он называется руководителем нелегальной резидентуры МВД в стране.
Но политическое планирование не входило в мои обязанности. Моя роль заключалась в том, чтобы сообщать мое мнение в отношении складывающейся ситуации, а директорам Службы безопасности предстояло определять линию дальнейших действий.
В ходе моего разговора с Нортом я сказал ему, что если осуществлять какой-то зондирующий подход к Петрову, то делать это должно нейтральное лицо. Я выдвинул это предложение исходя из того, что вне зависимости от дальнейшего развития событий, мне не хотелось выявления на этой стадии моей причастности к делу, а Служба безопасности не могла напрямую проявить свою причастность, так как сразу же возникли бы подозрения о наличии каких-то отношений между Службой и мной.
Я подчеркнул, что подобранное для зондирующего подхода лицо должно быть известно Петрову, иметь, согласно его критериям, хорошее общественное положение и связи в правительственных кругах и, конечно, быть человеком опытным и искусным в проведении беседы оперативного характера.
Я считал, что зондирующий подход будет иметь значение из-за того влияния, которое он окажет на Петрова. На него произведет впечатление и он будет более расположен выслушать обращение, исходящее от влиятельного и уважаемого человека, а по форме искреннее и реалистичное. Я настоятельно рекомендовал, чтобы проведение беседы планировалось в общественном месте с приятной обстановкой, так как Петров хорошо реагирует на такие условия.
Я также коснулся условий, которые следовало бы предложить Петрову. Для любого сотрудника советского загранучреждения было два основных фактора, препятствующих принятию решения о переходе на Запад - во-первых, страх перед материальной необеспеченностью и опасения физического насилия со стороны своих бывших товарищей.
Я настаивал, чтобы основным содержанием зондирующей беседы стало обсуждение условий, гарантированно избавляющих Петрова от этих страхов и опасений. Появление других сдерживающих факторов было очень маловероятно.
Норт обратил внимание на мои замечания и пообещал передать их по назначению.
На этом на данный период моя роль в деле заканчивалась. Зная, что Петров находится в Канберре в больнице, я мог снова посвятить часть моего времени различным группам движения сторонников мира, о которых я в последнее время вспоминал не часто.
Через пять дней Норт встретился со мной. Он сказал, что в Службе хотели бы, чтобы я, как можно скорее, отправился в Канберру и побеседовал с Петровым, который все ещё находился в больнице. Они считали, что Петрова вскоре могут выписать по окончании лечения, и полагали целесообразным провести с ним беседу в спокойной больничной атмосфере.
Норт вытащил лист с машинописным текстом и зачитал из него ряд вопросов, которые Служба подготовила для того, чтобы я задал их Петрову. Эти вопросы, подготовленные с целью выяснения его физического состояния, будущих намерений и длительности срока, в течение которого он намеревался находиться в Австралии, показались мне неуклюжими и ненужными.