Чтение онлайн

Первым делом разведал я, не приставало ли какое-нибудь судно в Анталье или в соседних лиманах. Оказалось – нет. Декабрьские штормы пугали мореходов высокими волнами, так что корабли выжидали в открытом море, пока стихнет, чтобы не разбиться о прибрежные скалы.

Это было мне на руку. Саади, по моим расчетам, еще не ступил на берег Азии.

Единственно, чего я опасался в те дни, так это растущего нетерпения солдат. Их вытащили из берлог, где они зимовали в тепле, и потому, что ни день, все больше злобились на меня за то, что я заставляю их рыскать по лиманам. Я побаивался, что они как-нибудь вечерком возьмут да и пришибут меня, чтобы отделаться, а потом чего-нибудь наплетут.

Но 26 декабря, должно быть, дня за два – за три перед тем, как мои подчиненные избавились бы от меня, один из них принес известие, что севернее Антальи бросил якорь корабль без флага. Восемь душ с него сошло на берег, остальные остались на борту стеречь корабль от себе подобных. Направились они, само собой, в город. Мой человек, конечно, выпустил их из виду – разве солдату по зубам наше ремесло?

Ничего. Сквозь землю не провалятся. Под вечер стали мы обходить корчмы, курильни гашиша. Вы не думайте – это на словах получается просто, на деле-то было вовсе не просто. Только отчаянные головы сунутся ночью в трущобу, где курят гашиш самые что ни на есть отпетые разбойники; их и трезвых-то лучше обойти стороной.

В первый вечер мне не попался никто, кого можно было бы принять за Саади. В сущности, приметы, которые мне сообщили, не стоили ломаного гроша: рост средний, худощав, кожа светлая, глаза и волосы черные, борода бритая. Да у нас каждый третий подходит под это описание, что же мне – всех подряд и хватать? И на что я, собственно, рассчитывал? Что Саади не переоденется моряком, солдатом или нищим? Что не станет таиться, а так прямо и выдаст, кто он такой есть?

Я почувствовал себя круглым идиотом за то, что клюнул на эту удочку. И потом, с какой стати полезет Саади в корчму или курильню? Всего разумней для него схорониться под землю, пока не найдет коня или идущий в Стамбул корабль. Обшарить все дома Антальи, что ли?

Само собой, правителю я о своих сомнениях говорить не стал, сказал только, что напал на след. А какой там след, боже правый! Каждый вечер обходил я непотребные заведения Антальи… Все зря. Хорошо еще, хоть погода стояла гнуснейшая, так что, надеялся я, не решится он отправиться в путь, а сидит где-нибудь, выжидает. В такую непогодь кораблей больше к берегу не приставало – значит, либо он пришел на том, который мы обнаружили, либо вообще не появлялся.

Как всякий холостяк, обедал я не дома, а в разных харчевнях. Потом шел куда-нибудь пить кофе – дома у меня очага не было, холодина, так я допоздна засиживался в кофейнях.

И однажды – да благословит господь этот день! – в одной захудалой кофейне, где грелись у мангала десятка два молодцов из тех, по ком давно веревка плачет, я вдруг услыхал шиира. Был он в довольно поношенной, не по-зимнему легкой одежде, светлокожий, черноглазый. Пел за плату, долго пел. Слушали его с тем благоговением, с каким слушают только на Востоке, мусульмане донельзя почитают всякое слово, изреченное или спетое.

Я тоже слушал – вернее, не слушал, а соображал: возможно ли? Если поэта используют для потайного дела, то никогда не станет он держаться как поэт. Это – первое. Второе: чего ради выберет он для пения такое открытое место – кофейню на площади перед Большой мечетью? Нет, мне, наверно, уже мерещатся призраки. В нашем тайном ремесле главное – выглядеть не тем, кто ты есть в действительности, и если ты не очень уверен в своем умении притворяться – лучше запрячься в мышиную нору.

Я собрался уходить. Дело близилось к вечеру, и надо было найти моих людей, чтоб начать очередной обход. Я не очень спешил, потому что на улице валил снег пополам с дождем и буйствовал морской ветер. «Будь проклято мое ремесло!» – думал я, завидуя тем двадцати молодцам, которые весь вечер будут слушать песни и греться у мангала.

Я стоял у двери и размышлял, куда мне двинуться, когда шиир заговорил:

– Не о Рустеме спою я вам, друзья, сегодня Вы уже много раз слушали о Рустеме. Согласны ли вы послушать одну незавершенную песню?

– За незавершенные не платят, – в шутку бросил кто-то.

– За нее уже заплачено, – тихо произнес шиир.

– Давай! Пока поешь, придумаешь конец.

– Нет. Она нелегко мне дается, друзья. Не приходилось вам замечать – когда говоришь искренне, без вымысла и украшений, всегда трудно. Будто слова даны нам не для того, чтобы раскрыть свое сердце, а чтобы спрятать его… И все же – слушайте!

Песня, прямо вам скажу, была никудышная. Шиир на все голоса повторял, как радуется он тому, что он здесь, что он наконец снова дома, ибо нет ничего страшнее на свете, чем изгнание, и тот, кто однажды был изгнан, перестает быть человеком… Что-то в этом роде.

Я видел, что и остальным слушателям песня не нравится. Кому какое дело до чьей-то там сердечной тоски, раскаянья и прочего. Люди любят, чтобы в песне было побольше разных историй. Но так как пел он бесплатно, да и честно признался, что еще не докончил песню и будет доделывать, люди слушали. А я снова принялся рассуждать. Я был совершенно убежден, что это не Саади, – слишком явные совпадения всегда подозрительны. Мало того, что шиир сам признается в том, что он шиир, он еще поет песню об изгнании. Нате, мол, глядите, вот я возвращаюсь из изгнания и жажду поскорее поделиться в вами, как оно ужасно.

«Тут что-то подстроено, – подумал я. – Мне, наверно, нарочно наплели, будто сюда должен прибыть какой-то поэт с поручением от Джема, чтобы я переусердствовал перед турецкими властями и тем выказал, что нахожусь на службе у чужестранцев. Турки преспокойно отправят меня на тот свет, и кое-кто таким способом от меня отделается, потому что я слишком много знаю, да и, что греха таить, служил одновременно двум хозяевам, а случалось, и больше чем двум».

Дело становилось и впрямь опасным. И я уже прикидывал, как мне поскорей унести ноги, чтобы те, кто его задумал, не успели довести до конца. Стал тихонько открывать дверь, надеясь незаметно выскользнуть, но тут шиир окликнул меня:

– Отчего ты покидаешь нас, друг? Неужели так не понравилась тебе моя песня?

– Что ты! – Я растерялся. Выглядело так, будто он знал, кто я и что мне нужно, и притворной любезностью собрался меня удержать. – Прекрасная песнь, но меня ждет дело.

– У всех на этом свете есть дело. – Шиир встал и подошел ко мне, а я обмер: сейчас он подопрет дверь и кого-нибудь кликнет! – У всех, кроме поэта Саади…

– Это кто ж такой? – спросил я, как дурак, уже не сомневаясь, что попался.

– Кто? Я. Почему один лишь я никому не нужен, один лишь я никуда не спешу? Вот что значит изгнание, друг! Моя песнь неудачна, я сам сознаю это: изгнание разрывает все связи между тобой и людьми…

Я стоял точно пораженный громом. Саади!.. Как поверить, что он без побоев признается в этом, что чистосердечным признанием сам устремляется навстречу смерти. Чего, черт подери, от меня хотят?

– Ты – Саади? – от растерянности переспросил я. – Вроде я где-то слышал… Не помню.

– Ты слышал обо мне в рассказах о султане Джеме, верно? Да, я тот самый Саади, что провел со своим господином тринадцать лет в изгнании. И перенес столько страданий, сколько не в силах вынести человек. Но теперь я снова среди своих! Наконец-то!