Чтение онлайн

Происходит долгое рассаживание, во время которого кум отговаривает для себя место:

— Ты, кума, девок не сажай на угол — замуж не выйдут. А мне на угол — в самый аккурат. У меня ведь вот нога, едри ее корень, ей простор нужон.

Он тоже «окает» и тоже «наворачиват», только гуще и круче тети Лизы, даже с некоторой растяжкой в конце фраз. Это потому, что у тети Лизы из-за длительного общения с городскими людьми выговор как-то смягчился, а у него — нет.

Когда он заказывает себе место в углу, все оживляются, и наперебой подают советы насчет того, какой же из четырех углов наилучший. Вообще, с его приходом в избе становится намного веселее и шумнее, хотя сам он, вроде, особого шуму не производит.

Тетя Лиза, препоручив все хлопоты у стола Вере, присаживается возле кума и начинает расспрашивать:

— Ну, как у вас там — все живы-здоровы?

— Да ничего, живем помаленьку.

— Как добирался-то, какими путями?

Слегка кашлянув, он говорит:

— На кобыле приехал.

— На кобыле? — удивляется тетя Лиза, некоторое время смотрит на него и почему-то начинает улыбаться. — Где же она, кобыла-то?

— Оставил у самого въезда в Оренбург. А то, думаю, наследит еще в городе, нагадит, она же у меня некультурна.

— Уведут, чай, ее, кобылу-то, — тетя Лиза все улыбается.

— Не уведут, — уверяет он. — Я возле нее мильцонера поставил.

Говорит он вроде бы совсем без улыбки, на полном серьезе, и только из самой глубины глаз высвечивается чуть-чуть приметное потаенное лукавство.

Потом кто-то спрашивает:

— А вы сами издалека?

— Да нет, недалече отсюда — за сто пятьдесят верст.

И тут все окончательно поняли, что разговор о кобыле — всего-навсего шутка: не мог он в наше время приехать за сто пятьдесят верст на кобыле. Но шутка всем понравилась и ее начинают всячески развивать и варьировать каждый на свой лад. А тетя Лиза смотрит на гостя, все посмеивается, покачивает головой и приговаривает:

— Ох, кум, кум, а ты все такой же.

Потом, спохватившись, она вдруг спрашивает:

— Да, а кобыла-то все еще та у тебя? Неужто, жива?

— Все та же, Зорька. Жива. А чего ей не жить. Зять, правда, давно подбиват: сдай, мол, ее, добавь да купи мотоцикл с коляской. Ну, нет. Я, во-первых, говорю, старый лошадник, на мотоциклиста поздно переучиваться, во-вторых, опять же — нога, вот не подчинятца. Нет, говорю, с кобылой надежней.

— Чай, трудновато?

— Да не очень. Она сама себя кормит. И скотинешку тоже, какая есть.

— А с кормами-то у вас как?

— Да вот с кормами-то у нас, как и везде, — хреново. Распахали всю землю, едри их корень. Ну, я ухитряюсь — кошу по кустам да по буеракам. Да еще зять в колхозе приворовыват.

— Приворовыват? — восклицает тетя Лиза, несколько сбитая с толку столь откровенным признанием кума да еще при посторонних.

— Ну да, — беспечно подтверждает он.

Он еще хочет порассуждать по этому поводу, но тетя Лиза его перебивает и начинает расспрашивать о том, как там кума. Оказывается, кума ничего, прихварывает, но ходит и по дому управляется.

— Платки-то вяжет?

— Вяжет, а как же. А в последнее время, как прихварывать начала, все дома да дома, так платки у нее главным делом стали. Два-то я вон с собой привез, — и он кивает в сторону рюкзака.

— Продавать будешь?

— Ну, из меня продавец, как из моей старухи председатель. Дочери отдам. А она уж пусть распорядится. Понадобится — себе возьмет, не понадобится — продаст.

— Вяжет-то кума из своего пуху?

— Из своего, конечно, неужто покупать будем. Под серый-то платок у нас коза давнишня, на днях двоих принесла. А недавно вот я из-за Уралу белу козу привез — под паутинки. Вроде хороший пух должон быть.

— А эти платки, что привез, — серы?

— Серы.

— Покажешь потом.

— Покажу. Они у меня не засекречены.

— У дочери еще не был, кум?

— Нет. С вокзала — прям сюда. Я уж и то к тебе, кума, давно собирался заглянуть, а тут подумал, что этак до самой смерти можно прособираться.

Позабывшись, тетя Лиза все расспрашивает и расспрашивает, пока Вера, взявшая на себя все заботы, не прерывает ее:

— Тетя Лиза, хватит тебе разговаривать-то, гости выпить хотят.

Тетя Лиза схватывается, встает, велит разливать и начинает хлопотать возле стола.

Все поднимают рюмки и провозглашают кто во что горазд: «За ваше здоровье!», «За ваше!», «С новым знакомством!», «С гостем тебя, тетя Лиза!», «С прошедшим праздником!», «С наступающим!»

— Это с каким?

— А не важно.

— За здоровье наших девушек! — выкликает Михаил.

— За здоровье наших мужичков! — откликается Света.

И все хохочут.

Тетя Лиза церемонно чокается с кумом и степенно говорит:

— Ну, со свиданьицем, Петр Лексеич. Твое здоровье и здоровье кумы — пусть поправляется.

— Твое здоровье, кума. Со свиданьицем.

Выпивают, закусывают. Петру Лексеичу хозяйка наливает еще и штрафную. Он без долгих упрашиваний выпивает и ее — с приговорами, с шутками, так что эта штрафная превращается в некоторое подобие короткого представления, сопровождаемого добавлениями, репликами и шутками сидящих вокруг.

А чуть погодя встает Аня, поднимает наполненную собственной рукой рюмку и торжественно говорит:

— А я хочу, чтобы все выпили за новую ажурницу — за Веру вот, которая первый настоящий платок связала, — и она кивает на паутинку, растянутую на пяльцах. — Так что в нашем полку прибыло, за это и выпьем по всей.

Слава эти воспринимаются с шумным одобрением:

— За новую ажурницу!

— За платок!

— Чтоб распушился сразу!

— Наоборот, чтоб долго не пушился!

— Дай бог не последний!

— Со способной ученицей тебя, тетя Лиза!

Вера смеется вместе со всеми, отмахивается: «Да ладно вам!» И в это же время она, видать по всему, очень довольна. Тетя Лиза тоже.

А кум поворачивает к паутинке и спрашивает:

— Это чья же работа? Ее, что ли?

— Ну да. Веры вот, моей племянницы, — отвечает тетя Лиза.

— Племянницы? Это с какой же стороны?

— Да Ксеньина дочь.

— Ты погляди-ка! — изумляется он, всматривается в лицо Веры и уточняет: — Это ведь та самая белобрысенькая соплюшка, что мимо нас в школу бегала! И на вот тебе — баба настояща и платки уж вяжет. Ну-у, кума, время-то как летит, нам с тобой уж совсем, видать, мало жить осталось.