Чтение онлайн

Глаза Мейсона сузились.

– А почему ты говоришь «видимо»?

– Потому что в данный момент я не знаю, как оценить свои результаты.

– А не мог бы ты повторить в точности то, что она сказала? – спросил Мейсон. – Ты делал записи или?..

– Все, что она сказала, я записал на магнитофон. У тебя, конечно, возникнут кое-какие сложности, так как трудно разобрать некоторые слова. Пациентка часто бормочет и говорит невнятно, как человек, разговаривающий во сне. В этом-то и прелесть использования магнитофона. Мы можем прокрутить ленту снова и снова, пока нам не удастся разобрать сказанное. Эта молодая женщина, находясь в состоянии, когда рассказывают правду, говорила совершенно отчетливо.

– А какой наркотик ты использовал? – спросил Мейсон.

– Я предварительно дал пациентке лекарства. Потом использовал несколько наркотиков, и она впала в бессознательное состояние. Когда пациентка начала приходить в себя, я использовал слабый раствор натриевого пентотала и средство, возбуждающее психику, чтобы заставить ее говорить. Высшие корковые клетки при этом находятся в противоборствующем состоянии. Между физической летаргией и определенной тягой поболтать.

Это такая сбалансированная ситуация, которая в идеальном состоянии существует всего несколько минут, но иногда она длится значительно дольше. Это зависит от индивидуальности. – Доктор Динэйр снял с магнитофона крышку, вставил шнур в розетку, повернул выключатель и сказал: – Я хочу, чтобы ты внимательно послушал.

Перри Мейсон и Делла Стрит прослушали записанный разговор. Когда пленка домоталась до конца, доктор Динэйр щелчком переключил магнитофон на перемотку, а затем выключил магнитофон. Закрыв его крышкой, он взглянул на Мейсона и спросил:

– Что ты скажешь?

– А что ты хочешь услышать?

– Я хочу знать о своих официальных правах.

– Для чего?

– Тогда я буду знать, что мне делать.

– Если я скажу тебе, что, согласно требованию закона, ты обязан сообщить эту информацию властям, ты это сделаешь?

Доктор Динэйр подумал какое-то мгновение, а потом сказал: – Нет.

– Почему же?

– У меня есть совесть и этический кодекс. Наши законы, касающиеся конфиденциальной информации, были приняты, еще когда не было психиатрии. Сегодня для того, чтобы лечить пациентов, врач должен знать секреты, скрытые глубоко в сознании пациента. Моя жизнь посвящена этому искусству исцеления.

– Так ради чего ты пришел, – сказал Мейсон, – если знаешь, что хочешь сделать? Это не входит в закон.

Доктор Динэйр ответил:

– Наверное, я пришел, чтобы снять с себя ответственность. И иметь возможность сказать, что советовался с адвокатом.

– Если бы я сказал тебе, – сказал Мейсон, – что, согласно закону, ты должен уважать конфиденциальное сообщение клиента и что тебе не обязательно передавать полученную информацию полиции, то ты тогда смог бы оправдаться тем, что, мол, сходил к адвокату и последовал его совету, так?

– Да, так, – ответил доктор Динэйр.

– А если бы я сказал тебе, что по закону у тебя нет никакой альтернативы и ты должен сообщить властям об известном тебе, ты бы тогда отказался следовать моему совету, а?

– Да, это верно.

– В таком случае, – продолжал Мейсон, – ты бы поставил себя в крайне уязвимое положение. Не только утаивая от закона информацию, но и зная, что ты нарушаешь закон. Ты бы превратился в фактического соучастника.

– Это проливает на ситуацию иной свет, – сказал доктор Динэйр. – Я пришел сюда, поддавшись порыву, а теперь понимаю, что в этом есть сложность.

– Да, есть, – отозвался Мейсон. – Теперь разреши тебя спросить: какова гарантия, что эта молодая женщина рассказала правду?

– Я думаю, что мы можем считать ее заявление правдивым, в особенности зная, как это было заявлено. Возможно, она рассказал а не все. Ее сознание было слишком подавлено наркотиком, чтобы разъяснить, и она инстинктивно избегала всего, требующего сильного умственного напряжения. Она сделала заявление по имеющемуся факту, а потом не смогла его детализировать.

– Или дать ему разумное объяснение? – спросил Мейсон.

– Если хочешь, назови это так. Она находилась едва на грани сознания. Ее внимание было ослаблено.

Мейсон задумался.

– Послушай-ка, Берт. А есть ли какой-либо шанс, что преступление, в котором она созналась, не является плодом воображения?

– Да, такой шанс есть, – ухмыльнулся доктор Динэйр.

– И что это за шанс?

– Небольшой, но все же шанс.

– Ты, как врач, бросился бы в полицию рассказать об убийстве, которое может быть всего-навсего галлюцинацией, стимулированной наркотиком, за что твоя пациентка вчинила бы тебе иск за клевету, за оскорбление личности, за посягательство на ее тайну и за выдачу секрета. И это испортило бы тебе карьеру как профессионалу и имело бы неблагоприятные последствия для пациентки. Если ты говоришь мне, что есть некоторый шанс, что преступление, в котором она созналась, может быть плодом накачанного наркотиками сознания, то я буду должен посоветовать тебе осторожно продолжать исследования, а твоим первейшим долгом должно стать проведение реального расследования.

– Хорошо, – сказал доктор Динэйр, в голосе которого слышалось явное облегчение, – а теперь я скажу тебе, что есть некоторый шанс, который, я полагаю, весьма слаб, что признание являлось плодом стимулированного наркотиком воображения.

– Тогда, – сказал Мейсон, – я советую тебе спокойно начать расследование.

– А поскольку я не профессионал в таких делах и неопытен в них, то я, стало быть, уполномочиваю тебя провести его.

– Конечно, Берт, – ухмыльнулся Мейсон, – у нас нет таких возможностей, которые есть у полиции. Нам придется действовать помедленнее и поконсервативнее. Мы не сможем задавать те вопросы, которые свяжут нам руки и вызовут к жизни те самые беды, которых мы стремимся избежать.

– Я полностью вверяю тебе это дело, – сказал доктор Динэйр.

– У тебя есть сиделка, которая присутствовала при этих исследованиях?

– Да.

– А какая сиделка присутствовала тогда?

– Это Эльза Клифтон. Ты ее знаешь. Высокая брюнетка с сероватыми глазами, которая…

– Я с ней знаком.

– Я не очень доверяю ей. Она загадочная личность.

– Она может рассказать, что случилось при исследовании?

– Не знаю.

– Какое медицинское лечение назначается для пациента, сознавшегося в убийстве? – спросил Мейсон.

– Ты имеешь в виду Надин Фарр? – спросил доктор Динэйр, и Мейсон кивнул. – Она мучается комплексом вины. Тот факт, что ее преступление, если тебе угодно относиться к этому подобным образом…

– Люди обычно относятся к убийству именно как к преступлению, – вставил Мейсон.

– Не забывай, – сказал доктор Динэйр, – что нам неизвестно о смягчающих обстоятельствах. И мы не знаем всех факторов, а только общее заявление о том, что сделала эта молодая леди. Она определенно чувствует, что совершила некий грех, и избежала наказания, и что это несправедливо. Она хочет понести наказание и тем самым искупить свою вину; учитывая, что она эмоционально возбуждена и обладает впечатлительным характером, подобное состояние может быть серьезным. И едва ли не самое главное сейчас, что ей нужно сознаться. И подсознательно она делает это. Весьма вероятно, что поэтому она и согласилась пройти проверку сывороткой истины. Первоочередное, что я хочу сделать в процессе лечения, это предоставить ей возможность сознаться мне, когда к ней вернется сознание. И тогда я собираюсь передать ее тебе, Перри, для признания.