Чтение онлайн

У дома стояли две легковые машины: "Волга" и "Москвич" и два автобуса. Между верандой и автомашинами горел костер, и несколько человек возилось вокруг него с шашлыком. Остальные, человек двадцать, сидели на веранде за длинным столом на сдвинутых железных кроватях.

Кто-то, какой-то знакомый Томы, сбежал по лестнице им навстречу, негромко, но радостно поздоровался и повел на веранду к столу.

– Что же ты опоздала?
– говорил он Томе, - мы ждем-ждем. Я уже думал, ты не приедешь... Режиссер приехал, - добавил он шепотом, - дальше, дальше проходите, там рядом со мной есть места.

Усевшись, Тома поздоровалась еще с несколькими людьми. Все они были ей рады. Кроме Томы, здесь были еще три девушки.

– Познакомьтесь, - сказала Тома парню, который их встретил, - это Энвер.

– Расим, - представился парень.

Все говорили тихо, потому что в другом конце стола невысокий плотный мужчина с красивой седой шевелюрой произносил

тост:

– Что мне особенно приятно отметить, - говорил он, обращаясь в основном к двум молодым людям, сидевшим недалеко от него, - это энтузиазм, с которым работает группа. Не первую картину я снимаю, и по-разному складывались их судьбы, у одних хорошо, у других хуже, но что несомненно - этого никто не может опровергнуть - на всех этих картинах в моих группах всегда был порядок и дисциплина. Они есть сейчас и в этой группе. Но к этим двум компонентам, всегда необходимым для нормальной работы, прибавился еще один, самый важный группа работает увлеченно н самоотверженно. И в этом немалая заслуга двух людей - Таира и Арифа. Я предлагаю выпить за их здоровье. Будьте здоровы, Ариф, Таир!

Все начали чокаться. Томе и Энверу уже налили вино, и они тоже выпили.

– Опоздавшие пьют штрафную, - сказал седовласый режиссер, который, как показалось Энверу вначале, даже не заметил их появления.
– Как дела, Тома? спросил он.

– Спасибо, - благодарно улыбнувшись, ответила Тома,

как ваши?

– Мои? Как видишь, - показал режиссер на всех сидящих

за столом.

– Откуда ты его знаешь?
– спросил Энвер.

– Снималась в эпизоде.

Энвер не знал, что такое сниматься в эпизоде, поэтому промолчал.

– Включите музыку!
– крикнул кто-то.

Из динамика, установленного на крыше одного из автобусов, понеслась громкая музыка. Несколько человек соскочили вниз на песок, и начались танцы.

– Пойдем, Тома?
– позвал ее Расим, парень, который их

встречал.

– Ты не танцуешь?
– спросила Тома Энвера.

– Нет, - сказал он.

– Я потанцую немного, - она тоже соскочила па песок.

За столом остались только режиссер, два молодых человека, за здоровье которых он пил, и в другом конце - Энвер. Те о чем-то негромко переговаривались, изредка чокались. Энвер смотрел на танцующих и, когда режиссер произносил очередной тост, - пил.

Они красиво танцевали в свете костра. Один парень был голый по пояс и с бородой, другие были одеты нормально, но все, и девушки тоже, были босиком. Это был шенк, а может быть, какой-нибудь другой танец, появившийся позднее. Энвер не знал названия музыки, но где-то уже слышал ее. Наверное, она не располагала к. парным танцам, поэтому они танцевали все вместе, одной кучей. И не стеснялись. Это была особенность города, которую Энвер почувствовал сразу же, как приехал сюда, - не стесняться людей. Замужние женщины бегают здесь по улицам и ездят куда-то за город, где на глазах у всех выделывают движения, о которых и подумать стыдно. Красивые движения, но бесстыдные. И никого это не смущает, ни тех, кто танцует, ни тех, кто смотрит на это со стороны. Прав, конечно, дед: надо родиться в городе, чтобы всосать все это с молоком матери, это бесстыдство, свободное поведение, хитрость. А таким, как он, здесь долго делать нечего. Он может понравиться какой-нибудь девушке, как он понравился, наверное, этой. Но все равно он останется для них чужим, они будут посмеиваться над ним и никогда не забудут того, что он деревенский. Можно жить в городе всю жизнь, устроиться на работу, завести знакомых, но это будет не твой город, не твоя работа и не твои знакомые. Как чужая одежда, которую можно носить всю жизнь, но она никогда не станет твоей, пока тебе ее не подарят. Но ведь не все можно подарить: никто тебе не подарит городскую голову, городские мысли, городское бесстыдство. Надо родиться здесь, чтобы иметь все это. Бедный отец так и не понял всего этого до самой смерти, все лез сюда, лез, не понимая того, что все равно, даже если переберется в город, останется сельским учителем в городской школе... И почему он этого не мог понять, ведь это так просто понять. Вот он, Энвер, молодой человек, но он ведь сразу все понял и ни за что здесь не останется. Ни за какие соблазны, да и какие соблазны? То, что сейчас происходит, что ли? Танцы и девушки? Кино? Театр? Образование? Хорошая работа? Для него это не соблазны. Он знает им цену. И поэтому ему здесь делать нечего. Надо выколотить из этого негодяя деньги и - назад. А то, что он сейчас находится здесь, на угощении, а вчера ходил с ней в ресторан, в этом пет ничего страшного. Потому что он больше никогда этого сделать не сможет, ведь это первый и последний раз в жизни, должен же и он что-то увидеть, посмотреть, как люди живут. Вот дед столько всего насмотрелся, где только не был - и ничего, живет себе в селении, как будто нигде и не был. Одни воспоминания остались у бедного... Хороший дед человек, добрый и мудрый. Отец тоже добрый был, но мудрости у него не хватало. Все в город лез. А зачем? Что ему, с его внешностью и характером, было делать в городе? Правда, если бы отец тогда переехал сюда, то дети его уже стали бы горожанами. Снимались бы в кино, ходили бы в коротких юбках... А интересно - разрешил бы он своим сестрам носить юбки выше колен и танцевать так, как вот эти сейчас танцуют? Разрешил бы, наверное; ведь он тоже был бы тогда другим, он был бы городским парнем, а те ничего не стесняются... Смотри, что выделывают... А какой она вначале ему скромной показалась. Не то чтобы скромной, а серьезной. И вела себя так, будто он ей нравится. А оказывается, она со всеми такая же. У них здесь в городе это полагается. Парень, который с ней сейчас танцует, тоже думает, что ей нравится. Хотя нет, этот так не думает. Он все знает, все видит насквозь. Да ему и не нужно, чтобы нравился. Ему другое нужно, и он свое возьмет...

Музыка играла безостановочно и никогда бы не кончилась, если бы наконец не надоела седовласому режиссеру.

– Хватит!
– крикнул он, - голова болит. Садитесь за стол.

Музыку, правда, не сразу, выключили, и все постепенно опять поднялись на веранду. Тома оказалась через два или три человека от Энвера.

– Я пока здесь посижу, хорошо?
– сказала она ему, - а то там нет места.

– Хорошо, - ответил мрачно Энвер.

Она внимательно посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Я предлагаю выпить за украшение нашего стола - за присутствующих здесь женщин, - сказал бородатый парень.

Все дружно подхватили тост, чокнулись и выпили. Энвер тоже.

– Иди сюда!
– позвала его Тома.
– Тут интересный разговор.

– Неохота, - буркнул Энвер.

– Иди, иди, не ломайся, - сказала она и опять заговорила с соседом.

Прежде чем подняться с места, Энвер посмотрел на нее несколько раз, но увлеченная разговором она не заметила его взглядов. Энвер обиделся.

– Тома!
– позвал он ее. Но она не услышала. Это было совсем обидно. Сама привезла его сюда, а теперь не обращает на него внимания, начисто забыла о его существовании...

Энвер выпил еще один бокал вина с маленьким лысым парнем, сидевшим рядом с ним, и начал рассказывать ему, как познакомился с Томой.

– Она меня мячом ударила, - сказал он, - там такая высокая сетка была, до неба, и она за ней стояла.

Он так же неожиданно прервал рассказ, как и начал, и медленно, чтобы не оступиться, вылез из-за стола и пошел к Томе.

Она и два парня говорили о кино. О какой-то съемке на берегу моря.

Энвер, покачиваясь, стоял рядом и смотрел на них в упор. Но они, не замечая его, взахлеб, перебивая друг друга, говорили. Названия, которые они упоминали, были не знакомы Энверу,

имена - тоже. Он не знал, где это море, у которого они жили в палатках, и не знал, что такое сниматься в эпизоде. И вообще он ничего не понимал в том, что они говорили. Все, что он слышал, было незнакомым ему и чужим. Как и все эти люди, их музыка и танцы.

Но он продолжал упорно смотреть на Тому. Коварство и подлость этой женщины, которая привезла его сюда и бросила, как ненужную вещь, родили в нем вдруг такую злость, такую ненависть ко всем сидящим за столом, что не будь у него дома двух сестер, матери и деда, которые ждали денег, он бы передушил всех этих весельчаков, одного за другим.

Мысль о родных немного отрезвила Энвера. Поэтому он только выругал всех громко. И за себя, и за отца, которого они всю жизнь водили за нос.

– Жулики!
– крикнул он нм и пошел прочь. Он спрыгнул с веранды, устоял на согнутых ногах и завернул за угол. За домом сразу началась темень.

– Энвер!
– услышал он сзади кряк Томы, потом и крики других, которые тоже звали его по имени.

– Энвер!
– кричали они.
– Стон! Стой!

Но Энвер, не останавливаясь, несся сквозь виноградники, яростно вырывая ноги из вязкого песка, натыкаясь на проволоку оград и ударяясь об их камни. Голова его, не в силах быть удержанной обессилевшей вдруг шеей, болталась на плечах, и в неподвижно-остекленевшие глаза било то небо, то свет окна, то темная песчаная земля. Через несколько минут он уже не помнил, откуда, куда и почему бежит...